Николаус усмехнулся:

— Пусть приходит. Я ему обещал свистульку вырезать.

— Вырежешь — спать не будет, пока не научится свистеть, — покачала головой Анна, но в её глазах светилось тепло. — Ты с ними поосторожнее, балуешь ты их.

— Дедам положено баловать, — ответил Николаус. — Родители для строгости, а мы для баловства.

Анна фыркнула, но спорить не стала.

После завтрака Николаус вышел во двор, прихватил с собой деревяшку — кусок липы, мягкой, податливой, — и нож. Сел на лавку, закурил и принялся за работу. Свистулька дело нехитрое, но требует сноровки. Сначала вырезаешь заготовку, потом высверливаешь отверстие, потом подгоняешь так, чтобы свист получался звонкий, а не сиплый. Он резал и думал о внуке, о том, как тот будет дуть в свистульку, как у него надуются щёки и как он будет радоваться, когда получится первый звук.

Солнце поднималось выше, припекало уже ощутимо, хотя и не по-летнему жарко, а мягко, по-осеннему. Листья падали на Николауса, на его плечи, на колени, на деревяшку в руках. Он стряхивал их и продолжал резать.

Лена пришла ближе к полудню, ведя за руку Готфрида и неся на руках Анну-младшую. Готфрид, завидев деда, рванул так, что мать едва удержала его за шкирку.

— Деда! — завопил он на весь двор. — Деда, я пришел!

Николаус отложил нож и деревяшку, раскрыл объятия. Готфрид влетел в них, как ядро, уткнулся носом в грудь, замер на секунду и сразу затараторил:

— А что ты делаешь? А это мне? А почему ножом? А можно я тоже? А мама сказала, ты мне свистульку сделаешь! А где она?

— Погоди, погоди, — засмеялся Николаус. — Дай дух перевести. Свистульку я делаю, вот она. — Он показал заготовку. — Видишь? Ещё не готова. Надо подождать.

Готфрид насупился, разглядывая кусок дерева:

— А почему долго?

— Потому что быстро только кошки родятся, — ответил Николаус, подмигнув.

Лена тем временем устроилась на лавке, пристроила младшую рядом — та уже спала, укачалась по дороге. Анна-старшая вышла из дома, обняла дочь, поцеловала внучку в лоб.

— Умаялась? — спросила она.

— Есть немного, — призналась Лена. — Готфрид с утра на ушах стоит. Томас уже на стенку лезет. Говорит, пусть к деду идёт, там хоть тихо будет.

— Тихо, — усмехнулся Николаус, глядя, как Готфрид носится по двору, собирая листья в охапку и подбрасывая их вверх. — Очень тихо.

Анна села рядом с дочерью, достала вязание — носки для Готфрида, тёплые, на зиму. Спицы застучали мерно, успокаивающе. Лена прислонилась головой к материнскому плечу, прикрыла глаза.

— Хорошо у вас, — сказала она тихо. — Тихо. Спокойно.

— А у вас разве нет? — спросила Анна.

— Спокойно, — Лена вздохнула. — Но по-другому. Суета всё время. То одно, то другое. А тут как сядешь — и будто время останавливается.

Николаус слушал краем уха, продолжая резать свистульку. Хорошо, когда дети рядом. Когда они уже взрослые, со своими семьями, но всё равно приходят, садятся рядом, ищут защиты и покоя. Значит, не зря прожита жизнь. Значит, есть у них этот дом, куда можно прийти, когда устанешь от своей суеты.

Готфрид набегался, утомился и пристроился рядом с дедом на лавке. Смотреть, как нож легко снимает стружку, как из бесформенного куска дерева появляется что-то похожее на свистульку.

— Деда, а ты кого больше любишь — меня или Анну? — спросил он вдруг, глядя на деда снизу вверх серьёзным взглядом.

Николаус чуть ножом не порезался.

— Это ещё что за вопросы? — спросил он.

— Ну, — Готфрид замялся. — Мы с папой говорили. Он сказал, что деды всегда больше мальчиков любят. А мама говорит, что девочек. А я хочу знать.

Николаус отложил нож, посмотрел на внука. Потом на спящую Анну-младшую. Потом на Лену и Анну, которые замерли, прислушиваясь к разговору.

— Готфрид, — сказал он строго. — Я вас обоих люблю. И тебя, и Анну. И Лену с Иоганном. И бабушку твою. И всех сразу. И никого больше. Понял?

Готфрид подумал, наморщив лоб:

— А как это — всех сразу?

— А вот так, — Николаус взял внука за руку, положил себе на грудь. — Чувствуешь, сердце бьется?

— Чувствую.

— Одно сердце на всех. И всем места хватает. Понял?

Готфрид кивнул, хотя по глазам было видно, что понял он не до конца. Но вопросов больше не задавал.

Лена за спиной тихо засмеялась:

— Ловко ты, пап.

— А то, — ответил Николаус. — Я старый, хитрый.

День покатился дальше, медленный и спокойный. Лена с Анной ушли в дом — рубить капусту. Оттуда доносился стук сечек, приглушённые голоса, иногда смех. Готфрид носился по двору, собирал листья, строил из них шалаши, разрушал и строил снова. Анна-младшая проснулась, её покормили, и она снова уснула, сытая и довольная.

Николаус докурил трубку, выбил золу о край лавки, спрятал в карман. Взялся за свистульку снова. Уже почти готово — осталось отверстие подогнать. Он дунул в заготовку — раздался тонкий, неверный свист. Ещё немного подправить ножом — и будет в самый раз.

Готфрид, услышав свист, подбежал:

— Свистит! Деда, уже свистит!

— Рано радуешься, — остановил его Николаус. — Сейчас доделаю. Сядь и жди.

Готфрид сел, сложив руки на коленях, и замер — редкое зрелище. Глаза его горели нетерпением, но он терпел, смотрел, как дед точит, дует, снова точит.

Наконец Николаус протянул внуку свистульку:

— Держи. Только во дворе свисти, в дом не тащи, бабушка заругает.

Готфрид схватил свистульку, приник губами — и по двору разнёсся пронзительный, радостный свист. Он свистел и свистел, надувая щёки, краснея от натуги, и лицо его сияло таким счастьем, что Николаус невольно улыбнулся.

— Ну, теперь покоя не будет, — сказал он.

Анна высунулась из дома:

— Это что за безобразие? Готфрид, а ну тише, сестру испугаешь!

Но голос у неё был не сердитый, а скорее делано-строгий. Готфрид на секунду притих, а потом снова засвистел, но уже тише, осторожнее.

К вечеру Лена с Готфридом ушли. Анна-младшая проснулась, её снова покормили, запеленали, и она лежала в своей корзине, пускала пузыри и гукала, разглядывая потолок. Анна-старшая устала за день, сидела на лавке, вязала, изредка поглядывая на внучку.

Николаус курил. Трубка горела ровно, табак потрескивал, дым уходил в вечернее небо. Солнце уже село, но совсем не стемнело — на западе всё ещё держалась широкая оранжевая полоса, и небо над ней было нежно-зелёным, прозрачным, как вода в горном ручье.

— Хороший день был, — сказала Анна.

— Хороший, — согласился Николаус.

— Завтра что делать будешь?

— В мастерскую надо. Иоганн там без меня справляется, но заказ большой, помощь нужна.

— Возьми Готфрида, — предложила Анна. — Пусть посмотрит. Мальчишкам интересно. Да и прадеда с прабабкой увидит.

— Возьму, — кивнул Николаус. — Пусть привыкает. Может, и из него столяр выйдет.

— Или солдат, — тихо сказала Анна.

Николаус помолчал. Потом ответил:

— Не дай Бог.

Анна ничего не сказала, только руку супруга погладила. Знала, о чём он думает. Знала, как снятся ему по ночам кошмары, как он просыпается в холодном поту и долго смотрит в потолок, не в силах заснуть снова. Война не отпускала. Никогда не отпускает.

Они сидели молча, прижавшись друг к другу. В доме горела свеча, отбрасывая тёплый свет на стены. Где-то вдалеке лаяли собаки, перекликались ночные сторожа. Город засыпал.

Николаус курил и думал. Мысли текли медленно, как осенний мёд. О детях, о внуках, о мастерской, о том, что крышу надо бы подлатать до снега. О том, что Анна в последнее время кашляет по утрам — надо бы заварить ей трав, от простуды. О том, что жизнь проходит, а он и не заметил как. Кажется, только вчера был молодым солдатом, поддерживал артиллерийским огнём атаку пехоты под Мольвицем, а сегодня уже дед, сидит под яблоней с трубкой и смотрит, как внук свистит в свистульку.

Рука машинально гладила скол на трубке. Привычка, уже многолетняя. Он и не замечал, что делает это, пока Анна не сказала: