— Оно там. Я нашла его в своих украшениях, когда пошла сдавать их скупщику. Понятия не имею, как перстень оказался среди драгоценностей. Но он был там, я не вру. Когда вечером я изучала его, пытаясь понять, что это такое, он загорелся красным. Он светился как самый настоящий огонь, Хорхе. Я так испугалась.

Говорить с запрокинутой головой было тяжело. А от боли сами по себе наворачивались на глаза слёзы. Но я выдержала и, как мне показалось, была убедительна. Гарсия выпустил мои волосы, и, не дав опомниться, пихнул с силой так, что я с налёта влетела в кресло, стоявшее дальше всего от двери.

— Не двигайся, — приказал он мне, наставляя дуло пистолета и приближаясь к укрытой пологом кровати. — Мне будет жаль лишать это прекрасное тело жизни. Уверен, оно ещё меня порадует.

— Ты отвратителен, — с омерзением выплюнула я, вжимаясь в кресло. — Какой дурой нужно быть, чтобы поверить такому, как ты!

— Тобой, моя сладкая, — продолжал насмехаться Гарсия. — Но даже лучше, что ты всё осознала. В тебе отпадёт надобность, когда я заполучу перстень, и мне не придётся разбивать наивное сердце.

Он рывком отодвинул один угол кровати от стены. Как и следовало ожидать, кольца под ней не было.

Хорхе зарычал.

Многообещающе глянув на меня, он кинулся к изголовью и сдвинул его ещё дальше. Кольца и там не оказалось.

Свирепый взгляд приковал меня к креслу.

— Уверен, ты от души повеселилась. Если сейчас же не скажешь, где кольцо, я убью тебя.

— Не убьёшь, — мой голос безотчётно вибрировал, а взгляд гипнотизировал направленное в голову дуло. — Только я знаю, где оно, я нужна тебе.

Хорхе стал приближаться пугающе медленно, и я видела, как наливаются кровью его глаза.

Подойдя совсем близко, он брезгливо оглядел меня, а потом вдруг вскинул руку с пистолетом и, засунув его за пояс, зловеще улыбнулся.

Наблюдая с ужасом, как он присаживается напротив на корточки, я не сразу заметила, нож, который блеснул в руке злодея.

— Я тоже люблю поиграть, куколка, — сказал он, легонько проводя лезвием по моей дрожащей щеке. — Как тебе такие правила: ты молчишь, а я отрезаю твой маленький пальчик. И чтобы я не лишил тебя всех пальцев, ты рассказываешь, куда спрятала колечко. Весело, правда?

Продолжая улыбаться, он с силой сжал мою руку и ткнул лезвием в основание большого пальца. На коже мгновенно выступила капля крови, а я заскулила.

Гад не останавливался:

— Только мне придётся заткнуть тебе рот чем-нибудь, — а то некоторые так орут, когда им больно. Не обижайся, договорились?

Не дожидаясь ответа, Хорхе потянулся к полке комода, который стоял здесь же, намереваясь отыскать там то, что сошло бы за кляп.

Не помня себя от страха, я следила за его движениями и желала лишь одного — проснуться от этого кошмара. Наверное, всё же следовало поднять шум. Но тогда, боюсь, Гарсия точно бы меня прикончил.

Психопат. Самый настоящий психопат, который получает удовольствие, мучая людей, мог с лёгкостью изуродовать меня, чтобы добиться своей цели. Когда же он выдвинул полку, и оттуда пробилось зловещее алое сияние, хватка ослабла.

Гарсия резко подскочил с места и рванул ящик на всю, выламывая его из пазов. Тот с грохотом полетел вниз вместе со всем содержимым, тогда как мужчина уже сжимал в кулаке жуткий артефакт, который наполнял теперь всю комнату своим чудовищным светом.

На миг облик мужчины исказился. Глаза почернели, лицо будто бы вытянулось, словно морда собаки, удлинились клыки. Мне пришлось потрясти головой, отгоняя наваждение.

Хорхе перевёл взгляд на меня.

— Вот и славно, моя девочка, — сказал он, подкидывая перстень на ладони. — Осталось вскрыть зал призыва, и дело будет сделано. Хотя, — снова оглядел меня, размышляя о чём-то. — Мне понадобится жертва. И, кажется, я знаю, кто это будет.

Испугаться я не успела. Размахнувшись, Хорхе ударил меня по лицу, а потом стало темно.

Я двигалась на ощупь по узкому тоннелю, не понимая, куда иду. В темноте не разбирала пути, но почему-то совершенно не боялась оступиться и упасть или наткнуться на опасность. Мне было спокойно, я слышала звуки извне, и чем дальше продвигалась, тем яснее они становились. Звон, стук, голоса.

Сперва они ощущались фоном, но чем ближе я подходила к источнику шума, тем больше звуки прояснялись.

— Зажим, — отчётливо проговорил кто-то. — Сдвинь немного. Хорошо. Так и держи.

— Давление сто пять на восемьдесят, — ответили ему.

— Волювен десять миллиграмм и следи за динамикой.

Моя рука упёрлась в препятствие. Когда я надавила на него, преграда легко поддалась, пропуская сквозь щель, становившуюся шире, яркий, почти слепящий свет.

Когда глаза привыкли, я увидела прямо перед собой людей в белых халатах. Они нависали над кушеткой, на которой лежал человек. Лицо его было скрыто. Лишь голые ноги прикрывала местами красная от крови простыня.

— Мама? — я вздрогнула от неожиданности. А когда повернула голову, ахнула.

— Толя?

Мой сын в одной свободной, длинной, белой рубашке стоял рядом и задумчиво рассматривал меня.

— Мама, — повторил он. — Как ты?

— У меня всё хорошо, милый, — сказала я, будучи почему-то уверенной, что у меня на самом деле всё хорошо. Я ведь ухожу туда, где меня ждёт покой. — А почему ты здесь? — спросила я, оглядываясь на операционный стол посреди палаты.

— Они нашли опухоль, представляешь? — ответил Толя. — Сказали, что ещё чуть-чуть и было бы поздно. Спасибо, что заставила сходить к врачу.

— О, родной.

Я попыталась обнять сына, но мои полупрозрачные руки прошли сквозь его бестелесный призрак.

— Всё хорошо, мам, — успокоил он меня, одарив ласковой, любящей улыбкой. — И ты знаешь, я ушёл от Леры.

— Что? Почему?

— Мы сильно поссорились после твоих похорон. Я ушёл, чтобы нам побыть порознь, успокоиться и случайно встретил коллегу по школе. Она учительница. И она в шутку позвала меня вернуться к преподаванию.

— Но? — я всё ждала продолжения.

— Но шутка превратилась в правду. Я продал бизнес и вернулся. Оставил Леру и теперь мы с Оленькой… Она беременна, мам.

Глаза моего сына сияли, а я думала, что ещё чуть-чуть и разревусь от счастья. Если, конечно, у моей сущности сейчас имелась такая возможность.

— Я так рада, дорогой! Ты у меня молодец. Толя, я очень тебя люблю и всегда буду любить. Помни об этом.

— Я тебя тоже люблю, мам. Прости меня за всё, пожалуйста.

— Мне не за что тебя прощать. Ты самый лучший сын. И я ужасно скучаю по всем вам.

Образ Толи стал вдруг пропадать, растворяясь в воздухе, словно облачко пара.

— Похоже, мне нужно возвращаться, — сказал он глухо, а спустя миг, исчез.

Когда стоявший ко мне спиной доктор выпрямился, я услышала:

— Операция прошла успешно. Пусть сначала в себя придёт. Потом можно будет увозить в палату.

Я протянула руку к человеку, который меня не видел, сама не понимая, чего хочу от него, от ассистентов и медсестёр, которые проворно суетились над Толей. Качнувшись вперёд, я оказалась возле кушетки, а когда сын медленно открыл глаза, улыбнулась.

— Прощай, дорогой, — сказала я ему, и он едва заметно кивнул мне в ответ. А потом снова стало темно.

— Мадам? — услышала я голос, показавшийся знакомым. Но откуда?

Тяжело разомкнув веки, я поняла, что лежу в собственной постели всё там же, в доме бывшего мужа Марлен, а рядом сидит доктор Ольваре и держит меня за руку, выслушивая пульс.

Я вернулась. Осознав это, снова сомкнула веки.

— О, сеньора, какое счастье, — сказал он, вздохнув с облегчением. — Вы живы.

— Марлен! — ко мне кинулась Рита, но доктор её остановил.

— Мадам ещё очень слаба. Не нужно её тревожить.

— Я в порядке, доктор, — сказала, пытаясь сесть. Но тут же ощутила, как всё кружится перед глазами.

Ольваре заставил вернуться на подушку, легонько прижав мои плечи.

— Лежите, сеньора. После такого удара нужно поберечься.