Я перевела задумчивый взгляд с раскрытого журнала на мужчину.

— Скажите, Мартин, вы ведь отдали работе на фабрике немало лет. Полагаю, вы знаете особенности ведения дел, как знаете и то, с кем можно договориться, а кого лучше избегать?

— К чему вы клоните, сеньора? — нахмурился мужчина.

— Скажем, если бы вам дали право действовать на свой страх и риск и попытаться спасти фабрику, вы бы это сделали?

Мартин удивлённо округлил глаза, собираясь, судя по всему, возмутиться. Но через секунду уже задумчиво потирал подбородок.

— Я бы мог, сеньора, — сказал он, наконец. — Но у меня нет на то полномочий. К сожалению, господин Салес не оставил наследников, а потому судьба фабрики неизвестна.

Он поник. Наблюдая за мужчиной, я внутренне закипала от такой несправедливости. Почему не созвать какой-нибудь административный совет и не решить голосованием, кому передать это бремя? Наверняка и помимо Аньоло на фабрике есть люди, которым не всё равно, и они готовы бороться за будущее предприятия. Но нет, наследуют у нас только сыновья, а если они не смыслят в управлении или их вовсе нет, то хоть расшибись — никто не станет искать альтернатив. И пусть перспективное предприятие загибается. Не жалко.

— Мартин, — осторожно продолжила я, стараясь не испугать мужчину революционностью посетившей меня мысли. — а что если я, как единственный родственник моего усопшего супруга, стану его наследницей?

Мартина словно молния поразила.

— Не стоит так шутить, сеньора, — сказал он.

— А я и не шучу. Да, я мало смыслю в управлении производственным предприятием, но в этом хорошо смыслите вы. И мне ничто не мешает сделать вас своим помощником и передать полную свободу действий.

— Но мадам! — мужчина был растерян. — Так не делается. Городской совет вряд ли одобрит.

— А при чём здесь город? Фабрика — частное предприятие.

— Совет торговых предприятий часто выдавал нам ссуды. И в лучшие времена мы с лихвой преумножали их.

— В таком случае покажите им планы продаж.

— Что?

— Ну, набросайте план работы на ближайшее время и укажите выгоду для города от деятельности вашей, то есть, нашей фабрики. Если они оценят перспективы налоговых отчислений в бюджет от её деятельности, то согласятся. Возможно, даже сделают управляющим вас, минуя моё посредничество.

Довольная своим планом, я сама не заметила, что уже несколько минут расхаживаю из угла в угол, размахивая руками. Когда же я закончила свою речь и остановилась, Мартин Аньоло медленно осел в кресло и, не переставая удивлённо моргать, спросил:

— Откуда вам всё это известно, Марлен? Вы что, изучали работу фабрики?

Поняв, что немного переборщила с демонстрацией познаний, я неловко почесала кудрявый затылок и поспешила оправдаться.

— Я иногда слышала разговоры мужа, и как-то так оно само в голове отложилось.

Вернув своему лицу привычное сдержанное выражение, Мартин упёр локти в зелёное сукно и тяжело вздохнул.

— Как бы то ни было, сеньора Салес, — проговорил он, наконец, — всё это бесполезная трата времени. У фабрики нет денег, сплошные долги. Нам не на что покупать материалы, нечем платить рабочим. Остаются только самые стойкие или те, кому некуда идти. Из постоянных швей у нас сейчас одна Долли, которая шьёт из рук вон плохо, потому что почти ничего не видит.

Я мысленно посочувствовала этой самой Долли, её стремлению быть полезной и не становиться обузой для своих близких.

— Сколько нужно денег? — спросила я?

— Четыреста тысяч сентимо. И это без учёта аренды склада готовой продукции.

— Мы найдём деньги, Мартин, — твёрдо заявила я. — Предоставьте это мне.

Решено было наведаться на фабрику в ближайшее время, а потому, не дожидаясь обеда, мы с Мартином забрались в экипаж и покатили к пункту назначения.

Во время пути я старалась не слишком выказывать любопытство, поглядывая из окна. Но всё же в какой-то момент не смогла устоять и высунула голову, наблюдая за уличными артистами на ярмарочной площади.

Я никогда не бывала за границей, но, опираясь на книги, фильмы и картины известных художников, имела смутное представление о Средиземноморье. Всё в Тальдаро напоминало этот регион. Черноволосые, смуглые крестьянки с корзинами винограда, стройные, загорелые юноши, поджарые старики, дети с чертовщинкой в игривых глазках, перетянутые меж окон узких улиц верёвки с бельём и кварталы в цвету, живописно уходящие вниз, к побережью.

Испания? Италия? Или нечто среднее, что возникло в переплетении струн времени, в параллельной реальности, о которой никто и никогда не узнает. Но ведь меня допустили к ней, выдав шанс прожить вторую жизнь. Вот только понять бы, зачем.

Повезло ли мне оказаться здесь или на мою долю выпал тяжёлый крест, ещё предстояло узнать. А пока я смотрела на танцующих уличных артистов и в ритм их нехитрой музыки постукивала каблуком туфли.

— И всё-таки я вас не узнаю́, Марлен, — услышала я насмешливый голос Аньоло. — Вы переменились, и, честно вам скажу, это радует меня.

Я опомнилась.

Отпрянув от окна, попыталась вернуть лицу благочестивое спокойствие типичной светской дамы.

— Я просто устала, Мартин, — проговорила как можно более искренне. Но отчасти это было правдой. — Прошлое, каким бы тяжёлым оно ни было, не должно нас угнетать. Жизнь продолжается.

— Счастлив это слышать, Марлен. Мы приехали.

Набалдашник его трости стукнул по крыше кареты, и через несколько секунд экипаж остановился.

Выйдя первым, Мартин помог мне спуститься.

— Вы бывали здесь? — спросил он, когда карета с шумом отъехала.

— Только проездом, — соврала я, виновато улыбнувшись.

Что-то мне подсказывало, что Марлен вряд ли привозили сюда, а потому мои слова вполне могли оказаться правдой.

Пока мы шли в направлении крыльца довольно мрачного трёхэтажного здания из красного кирпича, я с интересом рассматривала его. Фабрика выглядела аккуратной, хоть и походила на заброшенные предприятия советской эпохи, которые в некоторых городах почему-то не сносили. Посреди фасада на последнем этаже имелось большое круглое окно, поделённое рамами на сектора, и мне на протяжении всего пути казалось, что оттуда за нами кто-то наблюдает.

— Вряд ли мы найдём здесь кого-то сегодня, сеньора, — сказал Мартин, толкая тяжёлую незапертую дверь. — Но, судя по звуку, Долорес на месте и, хочется верить, ещё не все рубашки она успела перепортить.

Мы ступили в огромный зал, в котором будто пепел после пожара, взметнулась пыль, потревоженная нашим вторжением. Мутные окна едва пропускали свет, и во мраке ангара, в котором от стены к стене тянулись длинные столы, я увидела то, что чрезвычайно удивило меня.

Я ожидала найти здесь подобие швейных машин, но вместо них увидела самые обыкновенные швейки, которыми пользовались женщины в старину. Их было довольно много, а к матерчатым наконечникам некоторых крепились кусочки ткани. Сидевшая в дальнем углу седая женщина, которая скрупулёзно всматривалась в натянутый перед собой суконный отрез, с тщательностью первоклассника водила иглой по краю ткани.

Я подошла к ближайшему столу и аккуратно коснулась резного узора на стойке, уходящего книзу на широкое плоское донце. Надо же. А я ведь и подумать не могла, что когда-нибудь смогу увидеть и потрогать этот антикварный образец дотехнического прошлого.

— Каких-то пять лет назад здесь кипела работа, — с грустью сказал Аньоло, стирая пальцем густой слой пыли с прибора для шитья. — Теперь почти все ушли. Если не считать Долли.

Он глянул в тот самый угол, откуда к нам, придерживаясь за край стола, приближалась старушка в простеньком платье с кружевным воротом.

— Хорхе, это вы? — спросила она, сильно прищуриваясь.

— Это я, Долорес, — отозвался Мартин. — Со мной госпожа Салес. Мы приехали осмотреть фабрику.

— Да неужто? Бьюсь об заклад, что я видела этого проныру Хорхе Гарсия, когда относила рубашки в хранилище.