В больнице всё прошло формально, но с тщательной фиксацией: врачи осмотрели Настю, зафиксировали побои, следы насилия и травмы, сделали необходимые процедуры. Она молчала, лишь кивала на вопросы, не поднимая взгляд, сжимая плед на коленях.

Полицейский, который сопровождал их, внимательно наблюдал, пока она заполняла заявление. Каждый пункт, каждая подпись — шаг к тому, чтобы Филлип получил законное наказание. Настя аккуратно передала бумаги сотруднику полиции, не говоря ни слова, лишь слабое движение головы в знак согласия.

Когда всё было оформлено, Паша отвёл её домой. Машина неслась по мокрой ночной улице, дождь барабанил по крыше, но в салоне стояла тишина. Настя молчала, взгляд был устремлён в окно, сквозь стекло сливаясь с размытым светом фонарей.

Паша видел её усталость, её боль, и единственное, что мог делать — держать руку на её плече, словно тихое обещание: он рядом, он защитит, и больше никто не причинит ей такого. Он не пытался разговаривать — сейчас слова были лишними. В тишине их дыхания и стука дворников на стекле дороги проходила ночь, и впереди был дом, где Настя могла просто быть самой собой, хоть и молчаливой, но в безопасности.

Паша остановил машину у подъезда, дождь уже стих, оставив мокрый блестящий асфальт. Он осторожно открыл дверь, помог Насте выйти, поддерживая её за плечо.

— Мышонок… — начал он тихо, — можно я зайду с тобой?

— Нет… — её голос дрожал, но был твёрдым. — Мне нужно побыть одной. Пожалуйста.

Он посмотрел на неё, сердце сжалось, но в глазах был только заботливый страх за неё.

— Я могу остаться рядом, хотя бы на минуту…

— Нет. Паша, я не хочу никого видеть. Просто дай мне время, — сказала она, аккуратно закрывая за собой дверь.

Он остался на улице, прислонившись к машине, тихо наблюдая за её окном, будто пытаясь убедиться, что она в безопасности. Мгновение длилось вечность. Настя, сжав плед, подошла к окну, вдохнула холодный воздух и позволила себе первый раз за долгие часы расслабиться.

Паша наконец отступил, но в груди у него горела решимость: он даст ей время, но будет рядом, когда она будет готова. В этот момент для него было важно одно — Настя жива, она дома, и теперь её безопасность — его единственная цель.

Настя

Настя закрыла дверь, прислонилась к ней плечом и глубоко вздохнула. С плеч соскочил мокрый плед, волосы липли к лицу, глаза горели от усталости и слёз. Она медленно подошла к кухне, открыла шкаф и достала бутылку вина.

— Может, хоть это… — пробормотала она, наливая бокал.

Первый глоток был горьким, словно сама боль. Она села на кухонный стул, смотрела в бокал, позволяя слезам течь. Глоток за глотком, слёзы за слезами — половина бутылки ушла за вечер, и с каждым глотком её тело дрожало от напряжения, а сердце — от пережитого.

Вино смешалось с болью, с усталостью, с воспоминаниями о последних днях, и постепенно, едва заметно, веки стали тяжёлыми. Она оперлась лбом на стол, руки расслабились, бокал остался стоять рядом.

Настя уснула так, как спят после долгой борьбы — вымотанная, но живущая, позволяя себе наконец отпустить страх и боль хотя бы на мгновение. Комната была тиха, только тихое дыхание напоминало, что она всё ещё здесь, всё ещё дышит и всё ещё в безопасности.

Утро

Свет пробивался сквозь неплотные шторы — тусклый, холодный, будто сам день не хотел наступать. Настя медленно открыла глаза.

Голова гудела, рот пересох, во рту — терпкий вкус вина. Тело ныло, каждая мышца отзывалась болью, как напоминание о прошедших днях.

Она попыталась подняться — движения давались тяжело, будто её кто-то обмотал свинцом. Плед сполз на пол, босые ноги коснулись холодного линолеума.

Всё вокруг казалось чужим: стены, мебель, даже собственное дыхание.

На столе стояла недопитая бутылка вина, бокал с мутным следом на дне. Настя медленно подошла, налив остатки в бокал.

Глоток был тяжёлым — не из-за вкуса, а из-за того, что за ним стояло. Не удовольствие, не забытьё — просто привычка дышать хоть чем-то.

Она опустилась на стул, подперев голову рукой.

Тишина давила. Ни звука, ни шагов. Только собственное дыхание и редкий шум машин за окном.

В зеркале напротив мелькнуло её отражение — помятое, с потёкшей тушью, глаза красные, уставшие. Она не узнала себя.

— Что теперь? — прошептала она. Голос прозвучал чужим.

Ответа не было. Только гул в висках и горечь на языке.

Настя снова сделала глоток и поставила бокал.

Вино уже не помогало. Оно не снимало боль — лишь размывало её края.

Она закрыла лицо ладонями. Перед глазами вспыхивали обрывки — свет фар, Пашин голос, холод больничной палаты. Всё сливалось в вязкую, липкую тень, от которой невозможно убежать.

Тело дрожало от усталости, но где-то в глубине уже пробивалась мысль — едва слышная, робкая: нужно остановиться. нужно выбраться.

Но пока она просто сидела.

Просто дышала.

Просто существовала в этом утре, где боль и похмелье смешались в одно.

Она долго сидела, потом будто что-то внутри сдвинулось.

Нужно было хоть что-то сделать — чтобы вернуть себе тело, дыхание, контроль.

Настя поднялась и пошла в ванную.

Свет там был слишком яркий, зеркало — слишком честное. Она отвела взгляд и включила душ.

Горячая вода хлынула на плечи, обжигая кожу. Она стояла неподвижно, пока пар не наполнил всё вокруг, пока шум воды не стал единственным звуком, который она могла выносить.

Слёзы смешивались с каплями, и уже было непонятно, где боль, а где вода.

Она мылась долго — словно пыталась стереть с себя всё, что осталось от той ночи, от чужих рук, от страха.

Но чем дольше стояла под водой, тем сильнее понимала: это не смывается.

В какой-то момент она просто позволила себе упасть на кафель, обняла колени и замерла. Вода лилась сверху, горячая, бесконечная.

И вдруг — дыхание стало ровнее. Слёзы иссякли. Осталась только тишина и слабость.

Она выключила душ, закуталась в полотенце, глядя на запотевшее зеркало. На мгновение ей показалось, будто видит себя прежнюю — ту, что смеялась, спорила, мечтала. Но отражение быстро растаяло.

Настя вытерла лицо и тихо прошептала:

— Я жива. Просто жива.

Эти слова стали её первым шагом. Маленьким, но настоящим.

Настя сидела на краю кровати, завернувшись в полотенце. Волосы медленно впитывали воду, капли стекали по плечам.

Комната пахла паром и свежестью — будто после дождя. Но внутри всё ещё было пусто.

Она машинально посмотрела на телефон. Несколько непрочитанных сообщений от Паши, уведомления из чата работы…

Мысли о пиццерии кольнули где-то глубоко — там, где раньше было «нормально»: заказы, клиенты, смех, шум посуды.

Теперь всё это казалось другой жизнью.

Настя взяла телефон, глубоко вдохнула и набрала номер менеджера.

Гудки длились слишком долго, и сердце колотилось, будто она собиралась признаться в чём-то страшном.

— Алло? Настя? Ты где пропала? — послышался бодрый, деловой голос.

Она сглотнула.

— Здравствуйте… Простите, что не вышла. У меня… проблемы.

Пауза.

— Я хотела бы взять отпуск. На месяц. По семейным причинам.

Голос в трубке стал мягче:

— Конечно. Не переживай. Отдохни, разберись с делами. Мы справимся.

— Спасибо, — только и смогла сказать Настя.

Когда связь оборвалась, она уронила телефон на кровать и какое-то время просто сидела, глядя в одну точку.

Теперь у неё было время — месяц, чтобы собрать себя заново.

Но что делать с этим временем, она не знала.

Она встала, подошла к окну. За стеклом — серый день, прохладный, без солнца. Люди шли по своим делам, машины шумели, жизнь продолжалась, будто ничего не случилось.

Настя стояла и смотрела на них долго, чувствуя, как вместе с этим шумом в неё возвращается хоть немного реальности.

Она ещё стояла у окна, глядя на улицу, пока холодный воздух не начал пробираться сквозь стекло.