Они свернули к ближайшему отделению полиции. Здание выглядело чуждо в ночной сырой мгле, но для Паши оно было сейчас единой надеждой. В тамбуре он почти не ощущал ног — адреналин держал всё вместе. Женя толкнул дверь, и они уже в коридоре, с папкой под мышкой.

Следователь, к которому Женя имел доступ, оказался на месте. Мужчина лет сорока, сухой, с глазами, которые давно научились быстро отделять панику от фактов. Паша не стал терять времени — выложил перед ним документы, фотографии, сканы.

— Смотрите, — сказал он коротко. — Всё это — из сейфа в офисе. Контракты, счета, доказательства. Он участвует в чёрных сделках, у него есть связи. И еще важнее — он, возможно, сейчас держит Настю.

Следователь молча пролистал папку, затем взглянул на Пашу.

— Дайте минуту, — сухо произнёс он и взял телефон. — Мы не можем действовать только на показания ваших чувств: нужны подтверждающие данные. Но документы увидел, это серьезно. Вы готовы официально заявить? И дать все улики?

— Да, — коротко ответил Паша. — Я готов. Всё, что у нас есть — отдаём вам. Только найдите её.

Следователь кивнул, тут же стал действовать: вызвал дежурную группу, дал команду фиксировать материалы в качестве вещественных доказательств и передал список оперативных выездов. Паша видел — процедура запускается. Это давало ему небольшой, но важный шанс.

Параллельно Женя открыл второй фронт — попытку пробить местонахождение Насти по её телефону. Они не могли делать это официально в одиночку, поэтому следователь связался с дежурным офицером по связи с операторами сотовой сети. Процедура требовала формальной заявки и оперативной координации, но в ночи, при наличии угрозы жизни человека, такие запросы идут по ускоренной линии.

— Мы сделаем запрос на экстренный розыск абонента и получение данных последнего входа в сеть, — тихо объяснил следователь, глядя на Пашу. — Это показывает, где телефон последний раз «видели» в сети — по ближайшей базовой станции. Если телефон включён — можно получить более точные данные. Если выключен — у нас хотя бы будет последний радиус.

Паша едва слышал слова. Для него это был не технический алгоритм — это была жизнь Насти. Он подписал бумаги, дал все, что знал: номера, возможные места, список людей, кто мог иметь отношение. Следователь и дежурные сразу же отправили официальные запросы в центр оператора.

Прошли мучительные минуты, будто часы — секунды. Женя стоял рядом, сжимая телефон, в глазах — та же беспокойная надежда. Наконец в коридоре раздался тихий звон — следователь поднял трубку, послушал и быстро повернулся к ним.

— Есть ответ. Последний «пинг» телефона — примерно час назад. Район — промзона на окраине, рядом со старым железнодорожным ответвлением. Он показывал движение в сторону дачных участков. Телефон мог быть выключен позже, но это наша отправная точка.

Паша почувствовал, как в груди что-то сжалось и одновременно напряглось: это была зацепка — не уверенная, не гарантия, но шанс. Он схватил пулю времени и скомандовал:

— Берём две группы, выезжаем сюда и перекрываем выезды. Я еду первым.

Все сработали быстро: по рации — команды, экипажи. Полиция распределила силы, Женя переслал координаты тем, кто уже выдвигался. Паша не стал ждать формальных процедур — он знал, что время — их враг. Они выскочили наружу, дождь бил сильнее, но машина рванула вперёд.

В голове у Паши снова стоял образ Насти: та девушка на кухне, запах картошки и грибов, её смех. Это было, как топливо: не гнев ради гнева, а стремление вернуть домой то, что было украдено.

— Держись, мышонок, — пробормотал он в темноту. — Мы идём за тобой.

И в этот момент, когда мотор вновь сорвался с места, у них был не просто план — у них была официальная сила на их стороне и первый реальный адрес, по которому можно было ударить.

Паша и команда прибыли на место одновременно с полицией. Филипп был схвачен почти без сопротивления — его уверенность растаяла, когда понял, что против него действуют не одни эмоции, а полномочия закона.

Но Настя… Она была в той комнате. Голая, дрожащая, слёзы текли по щекам, глаза широко раскрыты и испуганы. Сердце Паши сжалось — каждый её взгляд говорил о боли, которой он не мог предотвратить.

Он бросился к ней, но что-то остановило его: её глаза. Там было всё — страх, травма, смятение. Настя молчала, дрожала, не могла сказать ни слова. Он понял по её взгляду, что опоздал. Чувство ярости, смешанное с бессилием, сжало грудь.

Паша опустился рядом, осторожно обхватил её плечи, чтобы хоть немного согреть, но она отдёрнулась, словно огня касаясь. В её глазах — молчаливая просьба не трогать и одновременно надежда на спасение.

— Мышонок… — выдохнул он почти шёпотом, — я… я не успел…

Слёзы подступили и у него. Он понимал, что этот момент уже нельзя исправить. Всё, что осталось — быть рядом, защищать, дать ей время прийти в себя, и сделать так, чтобы никто больше никогда не причинил ей подобное.

Филипп стоял в углу, опустив глаза, осознав, что проиграл — но Паша видел не только победу закона, а всю тяжесть того, что уже случилось. Сцена была тишиной, пронзительной, как после бури, когда остаётся только боль и необходимость идти дальше.

Паша обнял Настю осторожно, чтобы не причинить ей ещё больше боли, шепча:

— Всё будет хорошо. Я здесь. Никто больше тебя не тронет.

И в этот момент он понимал, что борьба за её спасение не закончилась — настоящая забота только начиналась.

Паша аккуратно укутал Настю в плед, её дрожь была заметна сквозь ткань. Он помог ей сесть в машину, гладя по голове, шепча тихо:

— Скоро, мышонок, скоро… всё будет хорошо.

Настя молчала, взгляд застывший в одной точке, глаза блуждали где-то вдали. Она не произнесла ни слова, а Паша понимал: это не молчание согласия, а оцепенение от того, что случилось.

Он резко выскочил из машины, не обращая внимания на дождь и грязь под ногами. Филипп уже стоял на улице, выведенный полицией в наручниках, лицо бледное, глаза полные злобы и страха одновременно.

— Ты думал, что сможешь…? — рыкнул Паша, не сдерживая гнева, и бросился к нему.

Первый удар пришёлся точно в челюсть. Филипп пошатнулся, но Паша продолжал без остановки — кулаки летели один за другим, каждый удар отражал всё, что он чувствовал: ярость, страх, боль за Настю.

Филипп пытался отбиваться, хвататься за плечи Паши, но тот был неумолим. Его глаза сверкали, дыхание было тяжёлым, голос прорывался сквозь леденящий дождь:

— Ты не сможешь с ней больше ничего сделать! Никогда!

Прохожие и полиция стояли в оцеплении, не вмешиваясь, понимая, что Паша здесь не просто враг — он воплощение мести и защиты одновременно.

Каждый удар был заявлением: никто больше не причинит боль Насте. Паша не думал о последствиях — в этот момент существовал только гнев и потребность защитить её любой ценой.

Паша едва оттолкнулся от Филлипа, как к нему подошли полицейские и строго удержали:

— Достаточно, вы нарушаете закон! — пытался остановить его один из офицеров, но глаза Паши сверкали яростью.

Он вырвался из оцепления только мысленно, потому что в голове был только один образ — Настя.

Он рванул к машине. Дождь бил по лобовому стеклу, но Паша почти не замечал мокрой одежды и скользкой дороги. Дверь открылась, и он увидел её: плед был слегка сдвинут, глаза пустые, усталые, но живые. Она посмотрела на него, и всё, что она смогла сказать — это тихо, почти шёпотом:

— Паша… мне нужна больница. Снять побои, следы… и заявление на Филла.

Паша кивнул, сжимая руль так, что пальцы побелели:

— Я… я всё сделаю, мышонок. Сейчас же.

Она слегка повернулась к нему, усталое лицо в мокрых волосах, глаза полные боли и недоверия. Он аккуратно положил руку на её плечо, почувствовал, как она дрожит, и вновь повторил:

— Сейчас всё будет хорошо. Я обещаю.

Машина рванула сквозь мокрые улицы, сирена далёкой полиции терялась в шуме дождя, а впереди был один единственный путь — больница, лекарства, забота и защита Насти, чтобы она могла начать исцеляться.