Настя:

— Это почти как обещание… опасное обещание.

Cat₽₽₽:

— Опасность делает всё интереснее.

Переписка с котом затянулась еще на 3 часа, но Паша так и не вернулся. Может, что-то случилось? — подумала я, ведь я осталась запертой в чужой квартире. У меня начинает паника, я начала ходить по квартире, будто движение могло унять растущую тревогу.

Каждый шаг отдавался эхом по пустым стенам, и казалось, что тишина становится плотной, почти давящей.

— Где он…? — выдохнула я, глядя в окно, на улицу, где уже начинала опускаться темнота. Ни души.

Телефон лежал на столе, но я боялась смотреть на экран — каждое сообщение от Кота теперь только усиливало тревогу.

Что, если что-то случилось? Почему так долго нет? Почему я одна?

Я открыла двери шкафов, прошла на кухню, проверила холодильник и плиту, будто там могло быть хоть какое-то объяснение.

Ничего.

Я попыталась глубоко вдохнуть, но вдох получался рваным, неровным. У меня нет номера Паши, чтобы набрать его. Снова паника.

Я снова вернулась в комнату, не находя себе места.

Часы на стене тикали медленно, слишком медленно — каждый щелчок будто отмерял мои нервы.

— Ладно, — шепчу я себе. — Ещё час. Если он не вернётся… звоню Жене.

Я села на край кровати, прижимая телефон к груди. Мысль о звонке Жене была как последняя ниточка контроля. Он — единственный, кто знает, где я. Единственный, кто сможет открыть эту дверь, если Паша не вернётся.

Прошло еще 30 минут. Вдруг в коридоре послышался скрип — едва различимый звук ключа в замке.

Сердце, как в прыжке, подпрыгнуло к горлу.

Я бегу в коридор и на месте застываю от увиденного.

Мир вокруг меня замер. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно через всю квартиру.

— П-паша… — голос сорвался, и я не могла понять, от страха или от удивления.

Он шагнул ближе, осторожно, словно боясь, что каждое движение меня окончательно испугает. Кровь на его лице и фингал под глазом выглядели страшно, а порванный рукав кофты — как доказательство того, что что-то случилось. И всё это контрастировало с коробкой с тортом, которую он держал в руках так бережно, словно это была самая хрупкая вещь на свете.

— Всё… всё нормально, — сказал он хриплым, но ровным голосом. — Я… просто немного задержался.

Я замерла, не в силах сдвинуться с места, взгляд зацепился за кровь, за синяк, за разодранный рукав. Пугающее ощущение смешивалось с тревогой, но и с облегчением, что он вернулся.

— Что с тобой случилось? — спросила я тихо, шагнув к нему, но осторожно, будто боялась дотронуться.

Он начинает смеяться, а потом говорит мне:

— Я дрался за торт.

Я замерла, не веря своим ушам.

— Подрался… за торт? — прошептала я, стараясь расслышать слова, но они звучали настолько абсурдно, что мозг отказывался их принять.

Он только усмехнулся, тряся головой, и слегка хмыкнул:

— Да, представляешь? Последний Наполеон в пекарне… И эта женщина решила, что он её. Ну я не мог так просто оставить её с тортом.

Я не могла сдержать смех. Сначала он выглядел как будто едва вернулся с боя, но теперь я понимала — всё это похоже на какой-то комедийный экшен.

— Ты серьёзно? — сказала я, смеясь и одновременно дрожа от волнения. — Ты ради торта… подрался с женщиной?

Он махнул рукой, словно это было пустяком:

— А что делать? Кто бы устоял перед Наполеоном?

— Я не верю, что ты подрался с женщиной из-за торта. Что случилось на самом деле? — говорю я сердито.

Он слегка улыбнулся, будто предвидел мой вопрос, и пожал плечами.

— Ах, ну знаешь… иногда истории становятся интереснее, когда немного приукрашиваешь их, — сказал он спокойно, отводя взгляд в сторону, как будто случайно замечая что-то на полу. — На самом деле ничего страшного, просто небольшое недоразумение в пекарне.

Он сделал шаг назад, слегка разминая руки, и добавил с лёгкой улыбкой:

— Давай оставим это в прошлом и займёмся более приятными вещами… например, этим тортом.

Я прищурилась, внимательно глядя на него.

Он говорил спокойно, с той своей мягкой улыбкой, но я видела — за ней что-то прячется. Слова о «недоразумении» звучали слишком гладко, чтобы быть правдой.

— Ты снова уходишь от ответа, — сказала я тихо, почти шёпотом.

Паша только пожал плечами и отвернулся, будто выбирая, куда поставить коробку с тортом.

— Настя, давай не сейчас, ладно? — произнёс он ровно. — Я устал.

Я сжала губы. Внутри что-то кольнуло — смесь злости, тревоги и жалости. Он не хотел говорить. Не сейчас.

Не дожидаясь, пока он снова начнёт свои спокойные отговорки, я повернулась и пошла в ванную. Шкафчик с аптечкой был там, я видела его утром.

Каждый шаг звучал глухо, будто по воде.

Хорошо. Не хочешь рассказывать — не надо. Но раны обработать я тебе всё равно буду.

Я открыла дверцу шкафчика, достала перекись, бинты, ватные диски. Руки чуть дрожали — не от страха, а от напряжения.

Вернувшись на кухню, я поставила всё это на стол рядом с тортом.

— Садись, — сказала я спокойно, но твёрдо.

— Раны надо обработать.

Он посмотрел на меня и едва заметно усмехнулся:

— Настя…

— Садись, — повторила я.

В его взгляде мелькнуло что-то — усталость, благодарность или, может быть, даже облегчение. И он послушно опустился на стул.

Я разложила всё на столе: перекись, бинты, ватные диски.

— Садись, — сказала я спокойно, но твёрдо.

Он хмыкнул, но не спорил и присел на стул.

— Серьёзно, Настя? Я думал, это будет проще… — пошутил он, пытаясь снять напряжение.

— Лучше не шутить, пока я работаю, — ответила я строго, но уголки губ предательски дрогнули.

Я осторожно начала обрабатывать порез на его руке. Он вздрагивал при контакте с перекисью, и я не удержалась:

— Ой, это больно?

— Немного… — сказал он, изображая страдание, — но зато теперь я могу претендовать на звание героя. Подрался за Наполеон!

Я закатила глаза, но не удержалась от смеха.

— Герой, да… Ещё и с фингалом под глазом. Твой подвиг вдохновляет.

Он хмыкнул и, заметив мою улыбку, добавил:

— Ну, по крайней мере, торт я всё-таки спас.

Я закончила перевязывать его руку и аккуратно обработала синяк под глазом.

— Готово. Теперь можно есть торт, — сказала я, убирая все аптечные принадлежности.

Он сел ближе, открыл коробку и вытащил первый кусок.

— Смотри, как я героически разделил торт, — шутливо сказал он, протягивая мне кусок.

Я взяла вилку и улыбнулась:

— Только не пытайся снова драться за сладости, ладно?

— Обещаю.

Мы доели торт, смеялись над его «героическим» походом за Наполеон, и уютная тишина постепенно вернулась в квартиру.

Я поднялась, забрала тарелки и поставила их в раковину. Звуки воды и моё тихое бульканье казались почти ритуальными, возвращая ощущение порядка после суматохи дня.

— Всё, я убрала, — сказала я, оборачиваясь к нему.

Он только кивнул, усмехнувшись, и мы разошлись по своим комнатам.

Я закрыла дверь за собой, натянула плед на плечи и села на кровать. Сердце всё ещё слегка ускоренно билось, но теперь это было чувство спокойного удовлетворения — после паники, шуток и тёплой заботы.

Сквозь тонкую стену слышались приглушённые звуки из кухни: тихие шаги, смахивание посуды, лёгкий смешок. И я впервые за долгое время поняла: здесь, в этом доме, можно просто быть. Без тревоги, без ожиданий — просто быть.

Я закрыла глаза и позволила себе немного расслабиться, пока где-то за стеной Паша возвращался к своим делам, а я — к своему маленькому, тихому миру.

Я медленно открыла глаза. В квартире царила тишина — Паши не слышно. Сердце застучало чуть быстрее, и я тихо поднялась с кровати. Подошла к дивану и остановилась на расстоянии нескольких шагов, не желая нарушать его покой.

Он спал, без футболки, и мягкий утренний свет ложился на его торс, подчёркивая каждую линию и изгиб мышц. Я просто стояла, наблюдая за ним, отмечая, как кожа слегка светится на солнце, как расслаблены плечи, как ровно и спокойно он дышит.