Марина вытащила длинные, грубые полосы ткани. Серые, жесткие, пахнущие пылью. Онучи. Или просто ветошь.

Она села на лавку.

— Прости, Prada, — прошептала она, наматывая грубую ткань прямо поверх кожи ботильонов.

Она плотно забинтовала щиколотки, скрыв каблуки и блестящую фурнитуру. Теперь её ноги выглядели как два бесформенных чурбака. Тепло, уродливо и безопасно.

Голову она замотала старым дырявым платком, надвинув его на самый лоб, чтобы скрыть чистую кожу и современную стрижку.

Теперь — финансы.

Марина стянула перчатку.

На запястье тускло блеснули Cartier Tank.

— Нет, — она одернула рукав. — Слишком сложно. Механизм примут за колдовство. Меня сожгут раньше, чем я объясню принцип автоподзавода.

Она потрогала мочку уха. Оставшаяся серьга.

— Неликвид. Кому нужна одна? Только на лом, за копейки.

Палец коснулся безымянного правой руки.

Кольцо.

Белое золото, платина, бриллиант 0.8 карат. Подарок бывшего на помолвку, которая так и не закончилась свадьбой. Она носила его как трофей, как напоминание о том, что свобода стоит дорого.

Марина с трудом стянула кольцо с отекшего от холода пальца.

Камень поймал скупой луч света и вспыхнул холодным, злым огнем.

— Ирония судьбы, — усмехнулась она. — Ты говорил, что это инвестиция в наше будущее. Ты был прав, Дима. Только будущее оказалось в пятнадцатом веке.

Она сжала кольцо в кулаке. Это был её стартовый капитал. Оборотные средства.

Она понимала: её обманут. Дадут десятую часть цены. Но этой части хватит, чтобы не умереть с голоду в первую неделю.

Прошлая жизнь оплачивает будущую. Справедливый курс.

Марина сунула кольцо в самый глубокий карман джинсов, под тулуп.

Затем взяла со стола нож. Убрала лезвие. Спрятала нож в рукав тулупа, так, чтобы рукоятка упиралась в ладонь. Это, конечно, не меч, но полоснуть по глазам или руке хватит.

Она повернулась к печи. Афоня сидел на шестке, свесив ножки. Он жевал кусок протеинового батончика и смотрел на неё с тревогой. Его кормилица, жрица кофейного зерна, уходила.

— Я за едой, — четко сказала Марина, глядя ему в глаза. — Вернусь с добычей.

Она указала пальцем на дверь, а потом обвела рукой комнату.

— Твоя задача — периметр. Охраняй дом. Никого не пускать.

Афоня перестал жевать. Он важно кивнул и воинственно поднял свою ложку.

«Принято».

Марина выдохнула. Поправила грязный платок.

— Ну, с богом. Или кто тут у вас за главного.

Она толкнула тяжелую дверь и шагнула в морозный день.

После тишины избы город ударил по ушам, как кузнечный молот.

Верхний Узел не был картинкой из учебника истории. Он был запахом.

Густым, плотным, почти твердым запахом навоза, мокрой шерсти, жареного лука, дыма и человеческого пота. Этот запах забил нос, осел на языке привкусом железа.

Шум оглушил. Где-то мычала корова, визжала свинья, ругались возчики, скрипели полозья. Гвалт стоял такой, что Марина инстинктивно вжала голову в плечи.

Она шла, глядя под ноги.

Её «лабутены», замотанные грязными тряпками, скользили по утоптанному до ледяного блеска навозу. Она шаталась. Голод скручивал желудок в тугой узел, вызывая тошноту и головокружение.

«Идти. Не смотреть в глаза. Искать весы».

Она прошла мимо рыбных рядов (вонь тухлой рыбы едва не заставила её вывернуть пустой желудок). Мимо мясников с красными от холода и крови руками.

В конце ряда, у самой стены кремля, она увидела вывеску: деревянная рука, сжимающая молоток.

Лавка была крошечной, полуподвальной.

Внутри пахло воском и кислым металлом.

За низким прилавком сидел старик в кожаном фартуке. На носу — очки в толстой роговой оправе (редкость!). Перед ним — крошечные весы-коромысло.

Марина, не говоря ни слова, выложила на прилавок кольцо.

В полумраке лавки, освещенной только лучиной, бриллиант в 0.8 карата, огранки «Принцесса», поймал этот скудный свет.

И взорвался.

Он рассыпал по грязному прилавку веер радужных искр — синих, красных, зеленых. Идеальная геометрия, невозможная для местных мастеров.

Старик снял очки. Поднес кольцо к самому носу.

Пошкрябал ногтем по металлу.

— Серебро? — скрипуче спросил он. — Тяжелое… Свинцом разбавила?

— Платина, — хрипло сказала Марина. И тут же поправилась: — Белое золото. Чистое.

Старик хмыкнул. Он не знал таких слов. Для него белый металл был либо серебром, либо оловом.

Он ткнул пальцем в камень.

— А стекляшка знатная. Ловко гранишь, девка. Венецианская работа? Или бесовская? Слишком уж горит. Не бывает таких камней.

Он отодвинул кольцо.

— Не возьму. Стекло и порченое серебро. Иди отсюда.

Марина почувствовала, как внутри всё обрывается. Если она сейчас не продаст — она упадет в голодный обморок прямо здесь.

Она схватила кольцо.

Огляделась. На прилавке лежала стальная наковаленка для правки проволоки. Полированная, закаленная сталь.

Марина с силой провела бриллиантом по зеркальной поверхности стали.

Скр-р-р-и-и-п.

Звук был таким противным, что у старика дернулась щека.

Марина убрала руку.

На стали осталась глубокая, ровная царапина.

— Стекло сталь не берет, — тихо сказала она. — Это алмаз. Тверже нет.

Старик уставился на царапину. Потом на кольцо.

В его глазах промелькнул страх. А потом — алчность. Он понял, что девка сама не знает, что принесла. Или краденое, или она безумна.

Но камень резал сталь.

— За вес металла дам, — буркнул он, пряча глаза. — Камень… камень Бог с ним, на поделки пущу. Но дорого не дам. Металл странный.

Он полез в мешочек на поясе.

Зачерпнул горсть монет.

Это были не кругляши. Это были «чешуйки» — мелкие, овальные кусочки серебра, похожие на рыбью чешую или арбузные семечки, с неровными краями и едва различимой чеканкой.

Он высыпал их на прилавок. Штук тридцать. Горстка серебряного мусора.

В современном ломбарде за это кольцо дали бы сто пятьдесят тысяч. Здесь ей давали цену лома.

— Бери, пока не передумал, — прикрикнул ювелир.

Марина не стала торговаться. У неё не было сил на маркетинг.

Она сгребла чешуйки ледяной, негнущейся рукой. Ссыпала их в карман.

Бриллиант остался лежать на грязной доске, сияя холодным, никому не нужным совершенством.

Она развернулась и почти выбежала на улицу.

Запах она почувствовала сразу.

Запах горячего хлеба. Он перекрыл вонь навоза, он был сильнее холода.

Марина пошла на него, как зомби.

Лоточник стоял у церкви. От его короба валил пар.

Марина вытащила горсть чешуек. Протянула ему всё, что было в руке.

Мужик вытаращил глаза. Выбрал две монетки.

— Сдачу… — начал он.

— Молока, — перебила Марина. — И хлеба. Горячего.

Через минуту она стояла в проулке, за поленницей, спрятавшись от ветра и людей.

В одной руке — глиняная кружка с молоком (залог за посуду она отдала не глядя). В другой — горячий, тяжелый, обжигающий пальцы калач.

Она поднесла хлеб ко рту.

Пар ударил в лицо запахом дрожжей и печи.

Марина впилась зубами в хрустящую корку.

Хруст.

Горячий мякиш, сладковатый, плотный, обжег небо.

Вкус хлеба был таким ярким, таким невероятным, что у неё потекли слезы. Это был не вкус еды. Это был вкус жизни.

Она жевала быстро, жадно, глотая кусками.

Запивала ледяным молоком. Контраст обжигающего теста и холодного жирного молока вызывал почти наркотическую эйфорию.

Зубы ломило от холода, десны болели от горячего, но она не могла остановиться.

«Пять тысяч долларов, — пронеслось в голове, пока она слизывала крошку с губы. — Я съела кольцо с бриллиантом. И это… господи… это самая вкусная инвестиция в моей жизни».

Желудок наполнился тяжелым, сытым теплом. Дрожь утихла.

Марина вытерла рот рукавом грязного тулупа.

— Так, — сказала она, глядя на пустую кружку. — Ресурс восполнен.