— Так, — Марина хлопнула в ладоши, переключаясь в режим кризис-менеджера. — Представление начинается, а реквизит не готов.

Она повернулась к Дуняше, которая домывала последнюю тарелку.

— Дуня, бросай посуду. Бери коромысло.

— Куда, матушка?

— По воду. Полный бак нужен. И дров. Сухих, березовых, жарких. У нас в поленнице, поди, одна осина осталась?

— Осина, — вздохнула Дуняша. — И та сырая, шипит только.

— Беги к соседу, к деду Макару. Купи у него вязанку березовых, скажи — я серебром отдам. Песок греть — это тебе не кашу варить, тут жар нужен, как в аду.

Дуняша, накинув платок и подхватив ведра, умчалась.

Марина осталась одна перед лицом взыскательной публики в лице двух боярынь.

— А песок-то куда сыпать будешь? — поинтересовалась Домна, оглядывая чистый стол. — На скатерть?

— Верный вопрос, — кивнула Марина. — Ищем «песочницу».

Она нырнула головой в нижний ларь, где хранился всякий хлам, доставшийся в наследство от прежних жильцов избы. Гремела железом, чихала от вековой пыли.

— Ага! Иди к мамочке.

На свет божий была извлечена чугунная сковорода.

Это был монстр кулинарии. Диаметром с колесо телеги, черная от нагара, тяжелая, как грехи дьяка Феофана. Ручка у неё была давно отломана, но борта были высокими и толстыми.

— Страшна, как смертный грех, — резюмировала Марина, сдувая паутину. — Зато тепло держит, как доменная печь.

Она с усилием водрузила чугунину прямо на красные угли в устье печи. Пусть прокаливается.

Затем взяла свой любимый медный ковшик. Посмотрела на него критически.

Широкий. Удобный, чтобы черпать воду из кадки, но бестолковый для кофе.

«Площадь испарения слишком большая, — пробормотала она. — Аромат улетает, пенка рвется. Нужна коническая форма».

Она взяла тяжелые кузнечные клещи, которыми ворошила угли.

— Ты чего посуду портишь, матушка? — ахнула Евдокия, видя, как Марина примеривается к краю ковша.

— Это не порча, это… доработка.

Марина сжала клещи. Медь жалобно скрипнула. Край ковшика подогнулся внутрь, образуя некое подобие суженного носика. Получилось криво, грубо, но горловина стала уже.

— М-да… — Марина оглядела свою работу. — Вид, будто медведь жевал. Нужен кузнец. Нормальный медник, который выстучит мне правильную форму. Ладно, пока сойдет.

Тут дверь распахнулась.

Влетел Ивашка.

Он был похож на снеговика, которого протащили по грязи. Красный, запыхавшийся, шапка набекрень. Но в руках он сжимал ведро, полное тяжелой, серой массы.

— Вот! — выдохнул он, ставя ношу на пол. Лужа тут же начала растекаться от ведра. — С обрыва взял! Чистый! Еле наскреб, там наст твердый!

Марина заглянула в ведро.

Песок был мокрым, ледяным, перемешанным с мелкими камешками. Но это был песок.

— Молодец, Сморчок. Тащи сюда.

Она взяла ведро и, не дрогнув, опрокинула его содержимое на раскаленную сковороду.

Ш-ш-ш-ш!

Изба наполнилась звуком рассерженной змеи. Клубы белого пара ударили в потолок. Мгновенно запахло не кофе, а сыростью, речной тиной и мокрой глиной.

Домна брезгливо помахала платочком:

— Фу, болотом несет! Ты нам жаб варить собралась?

— Терпение, сударыни, — спокойно ответила Марина, начиная мешать тяжелую серую кашу деревянной лопаткой. — Вода уходит, жар остается.

Пар валил еще минуты три. Ивашка, завороженный, смотрел, как серая жижа начинает светлеть.

Постепенно шипение стихло. Песок высох. Из грязно-серого он стал золотистым, рассыпчатым. Тиный запах исчез, сменившись сухим, горячим духом — запахом раскаленной пустыни. Жар от сковороды шел такой, что лицу стало горячо за три шага.

— Готово, — Марина разровняла барханы лопаткой.

Она кивнула Ивашке на дальний угол.

— Бери миску, там на печи щи в горшке. И пряник возьми в корзине. Ешь, ученик. Ты зачислен в артель.

Ивашка не стал спрашивать, что такое артель. Он схватил ложку.

Марина повернулась к дамам. Взяла свой помятый, изувеченный клещами ковшик. Теперь, с подогнутыми краями, он отдаленно напоминал клюв хищной птицы.

Внутри была темная смесь: две ложки драгоценной кофейной пудры (Марина отмеряла их с точностью аптекаря, сердце кровью обливалось, но имидж требовал), ложка сахара и ледяная колодезная вода.

— А теперь смотрите, — тихо сказала она. — Магия начинается не в словах, а в жаре.

В избе стало тихо. Даже Ивашка перестал хлебать суп и вытянул шею.

Марина погрузила дно ковшика в раскаленный песок.

Шурх.

Звук был мягким, шуршащим. Песок, словно живой, подался, обнимая медь со всех сторон.

— На огне, — пояснила Марина, не отрывая взгляда от темной глади воды, — жар бьет только снизу. Вода закипает рывком, дух горит, вкус становится плоским. А здесь…

Она чуть двинула ковшик глубже, зарывая его «по пояс».

— … здесь жар везде. Он обнимает. Кофе не варится, он томится. Как каша в русской печи, только быстрее.

Секунды текли густо.

Домна наклонилась над «песочницей», рискуя опалить румяна.

— Ничего ж не происходит, — шепнула она разочарованно. — Вода и вода.

— Жди.

И тут началось.

По темной поверхности пошла рябь. Но не пузыри кипения, нет.

Жидкость начала дышать.

По краям, у самых медных стенок, родилась пена. Светло-коричневая, плотная, «кремовая». Она начала медленно, неотвратимо ползти к центру, затягивая черное зеркало воды.

— Ох… — выдохнула Евдокия.

Пена сомкнулась. И начала расти.

Она поднималась шапкой, вспухала, грозя выплеснуться через край. Это было похоже на живое существо, рвущееся на волю.

В тот момент, когда казалось, что катастрофа неизбежна и драгоценный напиток уйдет в песок, Марина сделала неуловимое движение.

Она легко приподняла ковшик над песком.

Разрыв контакта. Жар ушел.

Пена тут же, словно послушный зверь, опала, успокоилась, вернулась в границы сосуда.

— Первый вздох, — прокомментировала Марина.

Она снова погрузила ковшик в песок.

Шурх.

— Зачем опять? — не выдержал Ивашка с полным ртом хлеба.

— Чтобы вкус раскрыть. Три раза поднять надо. Три вздоха.

Пенная шапка снова поползла вверх, уже быстрее, увереннее. Она стала темнее, гуще, карамельнее. Аромат, вырвавшийся из ковшика, был таким плотным, что его хотелось укусить. Жженый сахар, орех, дым и что-то цветочное.

Марина снова подняла ковшик. И снова опустила.

Третий подъем был самым красивым. Пена стояла высокой короной, дрожала, но держалась.

Марина сняла ковшик окончательно.

Взяла глиняную чашку (маленькую, на пару глотков — дефицит надо вводить визуально).

Тонкой струйкой, по стенке, она перелила густую, тягучую как смола жидкость. Пенка легла сверху плотным слоем, не исчезла, не растворилась.

— Пробуйте, — она подвинула чашку Домне. — Только осторожно. Он горячее огня.

Домна взяла чашку двумя пальцами. Подула на пену. Сделала крошечный глоток, втягивая жидкость вместе с воздухом (как учила Марина — сёрпая).

Глаза купчихи округлились.

— Матушка… — просипела она, хватая ртом воздух. — Он же… Он же густой! Как кисель, только бодрый! И не горчит совсем. Бархатный…

Евдокия тоже потянулась:

— Дай и мне причаститься, Домна.

Марина стояла, прислонившись к теплой печи, и смотрела на золотистый песок.

«Технология отработана. Качество — премиум, — думала она мрачно. — Но в мешке осталось зерен на три таких шоу. Надо что-то делать с наполнением. Иначе через два дня мы будем варить песок не для кофе, а вместо кофе».

Последняя гостья ушла, унося с собой запах дорогих духов и шлейф сплетен.

В «Черном Солнце» воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском догорающих в печи поленьев.

Марина подошла к двери и с лязгом задвинула тяжелый дубовый засов.

Повернулась.

Ивашка стоял у порога, переминаясь в своих мокрых чунях. Он уже не жался к теплу, а медленно, обреченно натягивал шапку поглубже, готовясь к выходу в ледяную ночь. В его глазах читалось: «Ну, погрелся, поел — и на том спасибо».