— Не страшная, Домна Евстигнеевна, — сказала она просто. — А ученая. Это называется «политика».

— Чего? — не поняла купчиха.

— Умение ладить с теми, кто держит вожжи. С теми, кто нам жить мешает.

Марина пододвинула блюдо с «золотыми крошевами».

— Пей, боярыня. Испуг надо заесть сладким, чтобы кровь не свернулась.

Домна машинально взяла сухарик. Хрустнула.

Марина наклонилась ближе, опираясь руками о столешницу. Голос её стал тихим, вкрадчивым.

— А насчет мужа помнишь уговор? Мед, улыбка, да ласковое слово. И вот этот напиток.

Она подмигнула.

— Монаху — горькое, чтоб не гавкал. А мужу — сладкое, чтоб любил. Каждому — своё. В этом и есть мудрость наша бабья. Управлять ими надо так, чтобы они думали, будто сами рулят.

Домна расплылась в широкой улыбке, от которой снова посыпались чешуйки белил.

Она почувствовала себя посвященной. Частью тайного заговора. Ордена Умных Баб, которые крутят суровыми мужиками и страшными попами, как хотят, пока те пьют свои напитки. Это льстило. Это давало силу.

— Пришлю, — твердо сказала она, допивая холодные сливки залпом. — Завтра же девку пришлю за туеском твоего «Черного Солнца». И подругам накажу. Такое место… беречь надо.

Она тяжело, кряхтя, поднялась, шурша парчой и мехами.

— И заступлюсь, ежели что. Никифор мой в Думе боярской сидит, голос имеет. Не даст тебя в обиду псам цепным, пока ты мне сердце радуешь.

Марина и Дуняша проводили «высоких гостей» до возка.

Когда сани скрылись за поворотом, Марина вернулась в избу, прислонилась спиной к двери и медленно сползла вниз, сев на корточки прямо на пол.

Ноги были ватными. Руки, которые пять минут назад твердо держали ковш, вдруг задрожали.

— Crisis Management — уровень «Бог», — прошептала она в пустоту, закрывая глаза. — Но еще один такой визит, и у меня будет инфаркт в тридцать лет. Господи, как же хочется курить… или водки.

Шорох за печкой заставил её открыть глаза.

Афоня высунулся из укрытия. В лапках он держал чашку, которую оставил монах. Домовой осторожно понюхал край, чихнул от едкой горечи и со стуком поставил посудину на полку.

«Гадость редкостная», — читалось в его бусинках-глазах. Потом он посмотрел на хозяйку и одобрительно поднял большой палец (жест, подсмотренный у неё же). «Но ты — молодец. Выкрутилась».

Марина посмотрела на Дуняшу. Девка стояла у Красного угла и истово крестилась, шепча благодарственные молитвы.

— Всё, выдыхай, Дуня. Мы не просто выжили.

Марина с трудом поднялась, опираясь о косяк.

— Мы получили лицензию от Церкви и «крышу» от олигархов. Теперь нас не тронут.

Она усмехнулась кривой, усталой улыбкой.

— Дуня, пиши в меню новую позицию. «Монастырский особый». Двойной цикорий, жженый, без сахара.

— Для кого ж такая страсть, матушка? — удивилась служанка.

— Для тех, кто хочет страдать, Дуня. А таких на Руси всегда много.

Полночь давно миновала.

Вьюга за окном улеглась, оставив после себя ледяную, звенящую тишину.

Дуняша, вымотанная «большой стройкой» и визитом инквизитора, спала на полатях без задних ног. Афоня, наевшись перлотто, мирно храпел на печи.

Марина не спала.

Она сидела у стола при свете одной сальной свечи (экономия должна быть экономной) и штопала мешок из-под цикория, используя хитрый морской узел. Руки работали сами, мысли текли лениво.

Стук в дверь раздался неожиданно.

Не властный удар, от которого трясутся стены (как в первый раз). И не панический грохот замерзающего.

Три тяжелых, уверенных удара. Тук. Тук. Тук.

Так стучит тот, кто знает, что ему откроют. Кто имеет право войти.

Марина отложила штопку. Подошла к двери.

— Кто?

— Открывай, вдова. Дозор.

Голос Глеба. Хриплый, уставший до черноты.

Марина отодвинула засов.

Воевода шагнул внутрь, пригибая голову под низкой притолокой.

На нем не было тяжелой боярской шубы, только суконный кафтан, под которым тускло, чешуей рыбы, поблескивала кольчуга. От него веяло холодом ночной улицы и какой-то беспросветной, тяжелой мужской усталостью.

Он обвел избу взглядом.

Увидел новую занавеску. Увидел чистые половицы.

— Обжилась, значит… — буркнул он, стягивая мокрые кожаные рукавицы и с грохотом бросая их на лавку. — Слухи по посаду ходят. Домна Никифорова тут у тебя днюет и ночует. Варлаам приходил, анафемой грозил, а ушел с миром, как кот сметаны наевшись.

Он посмотрел на Марину в упор.

— Решил сам глянуть. Что за гнездо ты тут свила. Не замышляешь ли чего?

Это была официальная версия. «Проверка».

Но Марина видела другое.

Она видела, как хищно раздуваются его ноздри, втягивая запах, который стоял в избе. Запах томленой говядины, сливок и теплого хлеба.

Она видела впалые щеки, серую кожу и злой блеск глаз — блеск голодного зверя.

— Замышляю, Воевода, — спокойно ответила она, запирая дверь на засов. — Замышляю накормить власть имущую. А то у тебя вид такой, будто ты сейчас моих кур сырыми съешь. Вместе с перьями.

Глеб хмыкнул, но спорить не стал. Он прошел к столу и тяжело, со скрипом амуниции, опустился на лавку. Плечи его поникли.

— Есть такое… — признался он неохотно, глядя в стол. — Дома у меня… святость. Евдокия, жена моя, в пост ударилась до срока. Варлаам ей внушил, что мясо страсти разжигает. Третий день репу пареную едим да пустые щи хлебаем. Душу спасаем.

Он криво усмехнулся, подняв на неё глаза.

— А я, Марина, грешник. Я с коня сутками не слезаю, я железо таскаю. Мне мясо нужно. Иначе я кого-нибудь убью. Не врага, а своего. Просто так. С голодухи.

Марина молча подошла к печи.

Чугунок с «Царским Перлотто» стоял в глубине, укутанный тряпками, храня тепло.

Она достала его ухватом.

Наложила полную, с горкой, миску. Густая, кремовая масса, где мясо разварилось в нити, а перловка стала мягкой, как масло.

Отрезала ломоть хлеба — толстый, щедрый.

Поставила перед ним.

— Ешь. Бог простит. Ему живой воевода нужнее, чем мертвый праведник с голодным обмороком.

Глеб взял ложку. Рука его дрогнула.

Первая ложка ушла в рот.

Он замер. Закрыл глаза. Кадык дернулся.

После пустой, водянистой репы этот вкус — насыщенный, животный, сливочный, соленый — был как удар. Как возвращение домой.

Он начал есть.

Быстро. Молча. Жадно. Он не просто ел — он заправлял бак топливом.

Марина села напротив, подперев щеку рукой.

Она смотрела на него.

В свете свечи его лицо — с грубыми чертами, шрамом на виске, жесткой бородой с проседью — казалось высеченным из камня.

Огромные плечи, бугрящиеся под кафтаном. Мощные руки, привыкшие рубить с плеча.

«Красивый мужик, — вдруг подумала она. — Дикий, опасный, неотесанный. Но живой. В нём жизни больше, чем во всем моем московском офисе вместе взятом. Сталь и огонь».

Ей нравилось, как он ест. Честно. Без этикета. Как воин на привале.

Миска опустела за три минуты. Глеб вытер коркой хлеба остатки соуса, отправил в рот.

Шумно выдохнул.

Откинулся спиной к бревенчатой стене.

Лицо его разгладилось. Злая, голодная складка между бровями исчезла.

— Спасибо, — сказал он. Голос стал густым, низким. — Оживила. Вкусно… страсть. Что за крупа? Не признал.

— Ячмень. Перловка. Просто томленая четыре часа со сливками.

— Сливки… — Глеб прищурился, глядя на пустую миску. — Евдокия бы сказала — грех. Чревоугодие. А по мне — сила.

Он посмотрел на Марину. Взгляд его изменился. Он больше не сканировал «подозрительную вдову». Он смотрел на женщину.

На её распущенные волосы (она сняла платок на ночь), на тонкие запястья, на спокойную, понимающую улыбку.

В его доме пахло ладаном, воском и тоской. Здесь пахло мясом, женщиной и жизнью.

— А того… что ты Домне давала? — спросил он неожиданно тихо. — Нальешь? Говорят, сладко больно.

— Для тебя — налью.