Дима прервался, повернув голову в мою сторону, и улыбнулся, приглашая сесть за стол напротив него.

— Звонила мама? — спросил он.

— А это ты как понял, чтец?

— У тебя встревоженное лицо. В твоей семье что-то происходит. Это было ясно по твоему напряжению в тот вечер в театре. Тогда я не стал спрашивать, в чем дело, потому что видел твою неготовность к разговору.

После телефонного звонка я почувствовала острую необходимость поговорить об этом. Поэтому я рассказала Диме все, закончив словами:

— Теперь мои родители разводятся.

— Как ты?

— Мама говорила нормально. Наверное, даже, как обычно. Мне кажется, она на пути принятия сложившихся обстоятельств. Однако я все равно волнуюсь за нее. Прошло слишком мало времени. Она столько пережила после его исчезновения, а оказалось, что пока она была не в себе все это время, отец жил своей жизнью с другой семьей, ни разу не попытавшись связаться с нами.

— Ты не ответила на вопрос, цветочек, — мягко произнес Дима с потеплевшим взглядом. — Как ты?

— Я…не знаю. Не думала об этом. Злюсь на отца, беспокоюсь за маму.

Дима велел мне собираться.

— У нас же еще полно работы на сегодня, — растерянно промямлила я.

— Это пустяк. Мы успеем.

Он отнес книги, вернулся, помог мне накинуть кожаную куртку и подхватил мой рюкзак. Я послушно последовала за ним, пребывая в замешательстве.

Мы молча и не спеша преодолели университетский сквер, наполненный переливчатым птичьим гомоном. Дима закинул свой рюкзак на левое плечо, а мой нес в правой руке. Где-то через полчаса перед нами возникло здание литературного музея. Заметив мой вопрошающий вид, парень объяснил:

— Больше меня ты любишь только литературу, цветочек. Тебе сейчас нужно развеяться.

— Я много чего люблю больше тебя, Лодзинский.

— Хоть не стала отрицать, что любишь меня. Делаешь успехи, — весело бросил он.

— Ты не на том фокусируешься, — едко кинула я.

— Как приятно, что ты запоминаешь все мои слова!

— Всему виной моя хорошая память.

— Не будь так строга к ней. Ты можешь переживать вновь и вновь приятные события, благодаря ей.

— Ты себя называешь приятным событием?

— То есть ты вновь и вновь переживаешь все, что связано со мной, цветочек?

— Я вновь и вновь хочу забыть все, что связано с тобой.

— Нет, все же до успехов еще далеко.

Не дав мне возможности что-то ответить, Лодзинский пошел за билетами в музей.

Оказавшись внутри, я почувствовала, как все терзающие мысли отошли куда-то далеко. На место им пришло ощущение соприкосновения с чем-то большим, чем просто «я». Захотелось раствориться в величии и уединенности этого места.

Оказалось, что Дима бывал здесь много раз. Он вел меня от экспоната к экспонату, рассказывая о каждом необходимые и интересные факты. Хотя музей был довольно компактным, мы пробыли там почти до закрытия. Мне хотелось рассмотреть каждую деталь. Впитать в себя каждую букву писательских черновиков.

Как только мы вышли на улицу, я обратилась к Диме:

— Спасибо.

— Ты особенно красива в своем увлечении. Я любовался тобой в музее, — Дима говорил все это своим низким бархатным голосом, глядя мне в глаза.

Синева вновь затягивала меня в свою бездну. Димина рука коснулась моей щеки, заправляя выбившуюся из хвоста прядь волос.

— Тебе нужно поесть, цветочек.

Я сглотнула. И не от того, что не ела с самого утра. Просто это было не то, чего я ожидала в данный момент.

«А чего ты ожидала, глупая Лиля?» — снова завопил разум.

Дима взял меня за руку и повел в кафе неподалеку, где заказал зеленый чай и сырную пиццу.

— Ты помнишь, что я люблю? — мне было трудно скрыть искреннее удивление.

— Я помню всё, цветочек. У меня тоже хорошая память, — усмехнулся он.

— Дурацкая хорошая память. Одни проблемы от нее, — покачала я головой.

— Что планируешь делать дальше? — спросил Дима, наливая жасминовый чай в чашки.

— В каком смысле?

— С отцом. Он обидел тебя.

— Ничего. Не хочу его больше видеть. Никогда, — категорично заявила я.

— Это причинит тебе еще больше страданий.

— Серьезно? Ты мне говоришь, из-за кого я буду страдать?

— У тебя понятная обида на него, но в ближайшем будущем тебе нужно преодолеть ее, чтобы облегчить жизнь прежде всего самой себе.

— Нет. Я отказываюсь это обсуждать с тобой, Лодзинский!

— Почему?

Он говорил ровно и спокойно, в то время как я начинала закипать.

— Потому что ты тоже причинил мне боль!

— Вот и ответ на вопрос о том, как ты. Тебе больно, цветочек. Если с болью ничего не делать, она никуда не уйдет. Боль нужно лечить.

— И как же мне ее лечить?

— Для начала поговорить с отцом, задать ему все волнующие тебя вопросы, узнать все, что тебя тревожит. Почему он вас оставил, почему не пытался связаться с вами, почему выбрал другую семью.

— А с тобой? Как мне лечить боль с тобой?

— Так же.

— О, так теперь ты готов поговорить со мной? — фыркнула я.

— Я всегда был готов к разговору с тобой. И первого сентября, у клуба, если помнишь, именно этого и просил у тебя, когда объявился Ревизин с заявлением, что ты его девушка.

— О чем ты хотел поговорить? О том, как бросил меня летом?

— Да.

— Мне это не нужно.

— Нужно. Но ты пытаешься засунуть голову в песок и скрыться от всех проблем. То же самое ты будешь делать с отцом. Если он позвонит, станешь сбрасывать звонки. Если придет к тебе — не откроешь ему дверь. А все вопросы к нему никуда не денутся и будут терзать тебя снова и снова, принося бесконечную боль.

— Не хочу больше есть, — сказала я, махнув на пиццу, к которой никто из нас так и не притронулся.

Дима позвал официанта и попросил упаковать пиццу, чтобы ее можно было взять с собой. До общежития мы снова шли молча.

— Ты всегда можешь задать мне любой вопрос, цветочек, — произнес Дима на прощание.

Я протянула руку за своим рюкзаком. Он отдал его мне, всучил коробку с пиццей и ушел. Телефон завибрировал в кармане. Я достала его и открыла пришедшее сообщение. Оно было от Никиты:

«Лиля, у меня завтра день рождения. Буду рад, если ты примешь приглашение на него».

Мама встретила меня около университета.

— Вау!

Я не смогла сдержать свой восторг. Мамины русые волосы были собраны в элегантную высокую прическу. Расстегнутое прямое бежевое пальто открывало голубое платье-футляр, освежающее стройную талию. Тонкие каблуки приковывали взгляд к изысканности стройных ног. Легкий макияж подчеркивал красоту лица. Но самое главное — ее серые глаза. Они светились жизнью.

— Уже можно шутить про то, как замечательно влияет на тебя начавшийся развод?

Мама обняла меня:

— Мы же идем на день рождения. Меня больше интересует, как влияет наш развод на тебя, дочка.

— Нормально. Я уже не маленький ребенок и все понимаю. Главное, что ты держишься. Еще и так красиво! — не удержалась я от комплимента маме.

— Опять уходишь от темы, Лиля.

— Больше всего я беспокоюсь за тебя, мам.

— Не стоит, милая. У меня было время все обдумать и в конце концов я пришла к выводу, что даже рада. Лучше так, чем безызвестность. Я смогу поставить точку и жить дальше. Но ты должна помнить, что мои отношения с твоим отцом никак не влияют на ваши отношения с ним.

— Он не вспоминал обо мне, я тоже хочу забыть его и никогда больше не видеть.

— Отец спрашивал о тебе сегодня. Если передумаешь, то я дам ему твой номер, чтобы он мог связаться с тобой. Я не буду на тебя давить, дочка, но, возможно, стоит дать шанс ему объясниться. Для своего же блага. Жить с обидой на отца тяжело.

Они сговорились, что ли, с Лодзинским?

— Давай больше не будем о нем? Хотя бы сегодня, — попросила я маму.

— Хорошо. Не будем омрачать Никитин праздник.