— Быть с тобой. Я сделаю все, что угодно, чтобы тебе было со мной хорошо. И тогда, может быть, ты сможешь меня полюбить, — девушка говорила сбивчиво от волнения.

— Лена, ты слышишь себя? Что за ерунду ты говоришь? Зачем ты так унижаешься?

— Между нами было все так замечательно в девятом классе. Это все из-за Лодзинского? Из-за того, что я тогда запуталась? Ты не можешь простить мне мою ошибку с ним? Он мне не нужен. Мне никто не нужен. Только ты. Теперь я знаю это наверняка.

— Лодзинский здесь ни при чем. Переключи свое внимание на кого-то другого. Больше мы с тобой не будем видеться каждый день в школе, и тебе будет легче это сделать.

— Не смогу, я…

— Ты мне не нужна и никогда не была нужна, — перебил ее Никита.

— Прости, — сквозь проступившие слезы выдавила Лена, быстро зашагав от него подальше.

Никита понимал, что был слишком резок. Он чувствовал вину перед Леной за это. И за то, что сам сделал все для того, чтобы она выбрала его. Но Лена не знала, что все произошедшее было сделано не ради нее. Никто из девушек, втянутых в их игру, этого не знал. Никита чувствовал вину не только перед Леной. Перед всеми девушками. Но что делать со своими ненормальными чувствами к Ирине?

Лиля

— Ну вы и ублюдки, ребята, — заключила Кира.

— Мы этого не отрицаем, — Дима больше не делал вид, что веселится.

Меня затошнило. Я была в курсе их игр, но услышать от них самих, как это было и почему они так поступали…

— И на каком счете вы закончили? — я посмотрела на обоих парней.

— Ничья, — ответил Лодзинский.

— То есть я должна была вывести одного из вас вперед?

— Лиля, повторяю, я с тобой не играл, — тут же отозвался Никита.

Я посмотрела на Диму, ожидая услышать хоть что-то от него, но он молчал.

— Почему Ирина живет у тебя? — задала прямой вопрос Кира, обращаясь к Лодзинскому.

— Потому что нам так удобно.

— Большего ты не услышишь.

— Ты с ней спишь? — продолжала допрос подруга.

— Цветочек, ты хочешь это знать?

Синие глаза столкнулись с моими.

Хочу ли я? Да. Нет. Я испугалась того, что могу услышать.

Нет. Нет. Не хочу.

— Кира, пойдем, пожалуйста. Я услышала достаточно.

Меня переполняли боль и злость. Ненавидела Диму. Ненавидела Никиту. Ненавидела Ирину. Ненавидела себя за то, что впуталась во все это и за то, что не могу выключить свои чувства.

Парни не стали останавливать нас. Кира молча дошла со мной до общежития, дав мне время обдумать и переварить услышанное. Собравшись с мыслями, я призналась подруге:

— Не знаю, что мне делать. Понимаю, что правильно выйти наконец из всего этого дерьма. Но как заставить себя перестать реагировать на Диму и Никиту? Мне и с ними плохо, и без них тоже плохо. Какая же я слабовольная идиотка! Знаю же, что для них существует только Ирина. Знаю же, что я для них — очередная, ничего не значащая, дурочка.

— М-да, ситуация не фонтан. Однако и не смертельная, а значит, что-то можно придумать.

— Например?

— Может, попробовать поверить Никите? Что, если он говорит правду, и ты ему действительно нравишься?

— Кира! Ты должна сказать, чтобы я послала их обоих ко всем чертям! — искренне возмутилась я.

— Должна. И ты должна послать их обоих ко всем чертям. А еще я знаю тебя. Сейчас ты не готова сделать это. Остается только одно — рискнуть. И в этом случае вероятны два исхода: или хэппи-энд, или ситуация доведет тебя до пика, когда ты сможешь от всей души послать их и двигаться дальше.

— А если я не уверена в том, что хочу быть с Никитой?

— Все-таки Лодзинский?

— Я не уверена и в том, что хочу быть с Лодзинским.

— Вау, подруга! Превращаешься в Ирочку?

— Уже не знаю, в кого я превращаюсь.

— Почему мы не пошли в библиотеку готовиться, а поехали к тебе в прошлый раз? — сердито осведомилась я.

— Потому что ты не предложила вариант с библиотекой, — легко ответил Лодзинский.

— Я была в шоке после задания от декана. Почему ты не предложил этот вариант?

— Это очевидно. Потому что не хотел.

— А сегодня захотел?

— Сегодня я предался приятным воспоминаниям. Кстати, у меня все еще есть ключ от библиотечной подсобки.

Моя шея мгновенно загорелась. Зеленая водолазка неожиданно начала сдавливать так, что захотелось избавиться от нее вместе с джинсами. Я начала лихорадочно рыться в сумке в попытках спрятать свое пылающее лицо.

— Ты мило смущаешься, цветочек.

— Прекрати, Лодзинский.

— Что прекратить?

— Ты знаешь, что!

— Понятия не имею.

Димина интонация была пропитана насмешливостью.

Постаравшись взять себя в руки, я обратилась к нему:

— Давай готовиться к конференции. Без всякой ерунды.

— Ты называешь чувства между нами ерундой? Как жестоко.

— Между нами нет никаких чувств!

— Ты знаешь, что есть.

— Да? И какие же?

— Влечение, заинтересованность, обеспокоенность, иногда злость и раздражение, вожделение, трепет, волнение…

— Волнение? — скептически прервала я его.

— Ты не на том фокусируешься, цветочек, — назидательно возразил Лодзинский.

— Просто стало очень интересно, что вызывает твое волнение.

— Не что, а кто. Ты. И ты только что продемонстрировала заинтересованность мной.

— Мы начнем сегодня работать?

— Твоя любимая смена темы, когда тебе становится некомфортно.

— Моя любимая готовность к учебе. После первого семестра я показала себя не в лучшем свете на факультете. Во многом благодаря тебе.

— Тебе нужно научиться находить баланс между делами и личной жизнью, цветочек.

— Прямо сейчас я этим и занимаюсь! Неси уже нужные книги!

Дима встал из-за стола, чтобы отправиться к нужным стеллажам, но остановился позади и наклонился так, что его руки оказались по обе стороны от меня. Мятное дыхание коснулось моего уха, вызывая волну мурашек по всему телу:

— Мне тоже тяжело держать себя в руках рядом с тобой, цветочек.

Оставив меня в смятении, Лодзинский все-таки ушел за книгами. Вернувшись довольно быстро, он разложил их на столе, и как ни в чем не бывало стал объяснять, что и где мне нужно искать для нашего доклада. Распределив задачи между нами, Дима начал работу. Я тоже. Изредка мы перекидывались фразами, касающимися нашей темы для выступления на конференции. Уж не знаю, сколько правды было в его словах, потому что он выглядел безмятежным. Мне же, как всегда в его присутствии, приходилось непросто.

Через пару часов мой телефон разразился шумной вибрацией, сообщая о звонке. На дисплее высветилось: «Мама». Я вышла в коридор, чтобы ответить.

— Привет, дочка, — раздался мамин голос.

— Привет, мам.

— Как у тебя дела?

— Все хорошо. Мы с Димой сейчас в библиотеке, готовим доклад к конференции.

— С тем Димой?

— Да, мама. Мне сейчас не очень удобно говорить об этом.

— Понимаю. Завтра мне нужно будет приехать в город по делам, связанным с разводом. Может, прогуляемся ближе к вечеру? Думаю, к тому времени я освобожусь, и у тебя пары уже должны закончиться.

— Конечно!

— Отлично, тогда больше не отвлекаю от твоего доклада.

Попрощавшись с мамой, я с тяжелым вздохом нажала на красный телефонный кружок. Мамин голос казался спокойным, но мои переживания за нее все еще были сильны.

Я вернулась в библиотеку и застыла на месте, невольно залюбовавшись Лодзинским. Димина рука, в небрежно закатанном рукаве темно-синей рубашки, что-то записывала в блокнот. Стол был завален разными книжками. Луч весеннего солнца падал на его сосредоточенное лицо, освещая красивый прямой профиль. Я одернула себя.

«Ты когда-нибудь перестанешь восхищаться его внешностью и им самим, Лиля?! Он этого недостоин!», — вопил голос разума.