Когда салат вместе с паломниками обмывали у колодца, паломники шопотом говорили друг другу:

— Что такое с нами делают? Мы тут захлебнемся в этом салате. Уж не подать ли нам голос. Но если мы закричим, он подумает, что мы шпионы, и убьет нас.

А пока они так рассуждали, Гаргантюа положил, их вместе с салатом на блюдо, прибавил туда оливкового масла, уксусу и соли и проглотил все это кушанье для возбуждения аппетита перед ужином.

Уже пятеро паломников были проглочены, когда Грангузье заметил, что из-под салатного листа на блюде торчит какая-то закорючка. А это был посох шестого бедняги, который молча ожидал своей участи.

— Сынок, — сказал Грангузье, — мне кажется — это рожки улитки, не ешь ее.

— Почему? — возразил Гаргантюа. — Улитки в этом месяце очень вкусны.

И, вытащив из-под салата посох, он проглотил его вместе с паломником. После этого он отхлебнул громадный глоток вина и стал ожидать, пока приготовят ужин.

Проглоченные паломники кое-как выбрались из его зубов и решили, что они посажены в какое-то подземелье. Когда Гаргантюа глотнул такую уйму вина, они чуть не захлебнулись. Вино подхватило их и понесло прямо в горло, но они, подпрыгивая и помогая друг другу посохами, все-таки удержались во рту и забралась на край его зубов.

Но на их беду один из паломников нечаянно ударил своим посохом в дупло больного зуба. Зуб так дернуло, что Гаргантюа завопил, от боли. Тут ему подали зубочистку, и Гаргантюа, прогуливаясь по саду,  повытаскивал господ паломников обратно. Одного он поймал за ноги, другого — за суму, третьего  за карман, четвертого за посох, а беднягу, который ударил посохом, схватил за шиворот и дал ему порядочного тумака по загривку. Освобожденные паломники бросились бежать кто куда, а боль у Гаргантюа как рукой сняло.

Паломники бежали, ничего не видя и ничего не замечая, пока не добрались до Кудре. Там они заночевали в одной заброшенной избушке.

Когда все уселись за стол и первые куски были проглочены, Грангузье рассказал сыну обо всем, что произошло без него. Особенно много было разговоров про подвиги брата Жана, и Гаргантюа так они понравились, что он приказал немедленно пригласить к себе воинственного монашка.

Немного спустя брат Жан явился, и вот все бросились обнимать и всячески ублажать нашего пройдоху.

— Ах, брат Жан! — говорил Гаргантюа. — Друг мой, братец Жан! Подойди ко мне, чортов кум, дай обнять тебя, дружище.

А брат Жан так соловьем и разливался. Ловкий был шельма!

— Ладно, ладно, — сказал наконец Гаргантюа, — поставь-ка скамейку рядом со мной, и закусим чем придется.

— Охотно, — отвечал монах. — Паж, воды! Лей, дитя мое, лей. Дай-ка я прополощу себе горло.

— Ты славный парень, — сказал Гимнаст, — на кой шут тебе эта ряса? Долой ее!

— Что вы, сударь, — сказал монах, — монастырские правила этого не дозволяют.

— Плевать на ваши правила! — возразил Гимнаст. — Эта ряса давит тебе плечи. Снимай ее!

— Друг мой, — сказал монах, — оставь ее на мне. Ей-богу, я только здоровее пить буду. Ну, смелей, за еду! Правда, я сегодня уже поужинал, но все-таки я поем с удовольствием. Желудок у меня здоровый, как сапог святого Бенедикта, и всегда просит подачки, словно наш городской судья. Эй, друг, дай-ка мне свинины! Эге, это винцо неплохое. Ваше здоровье, господа!

— Удивляюсь, — сказал Евдемон, — какой славный парень этот монах. Почему же других монахов гонят из всякой компании и ругают их на чем свет стоит?

— Очень просто, — сказал Гаргантюа: — над домашней обезьяной тоже все потешаются. Обезьяна не стережет дома, как собака; не пашет земли, как вол; не дает ни молока, ни шерсти, как овца; не возит тяжестей, как лошадь. Она только гадит и портит, что попадется. За это она получает от всех насмешки да пинки. Точно так же и монах. Он не пашет земли, как крестьянин; не охраняет края, как военный; не лечит больных, как доктор; не учит детей, как педагог. Потому-то все и проклинают монахов, все от них сторонятся и стараются не иметь с ними никакого дела.

— Так-то так, — сказал Грангузье, — но ведь они молятся за нас богу.

— Как бы не так! — отвечал Гаргантюа. — Разве что только мешают нам своим колокольным трезвоном.

— На самом деле! — продолжал Гаргантюа. — Они бормочут себе под нос «Отче наш» и «Богородицу»[7] по тысяче раз в день, а что от того толку? Вот брат Жан — это другое дело. Он Не ханжа, не тунеядец. Он всегда весел, вежлив и всем приятен, как добрый товарищ. Он работает, трудится и охраняет виноградник своего аббатства.

Поужинав, друзья решили около полуночи выйти на разведку — посмотреть, что делают их противники. А до тех пор решено было немного отдохнуть, чтобы освежить голову.

Гаргантюа, однако, не мог заснуть, как ни старался.

— Я никогда так хорошо не сплю, как за проповедью, — сказал ему брат Жан. — Умоляю вас, давайте вместе читать псалмы. Увидите, что сейчас же заснете.

Гаргантюа эта мысль понравилась, и вот в начале первого псалма оба так захрапели, что все свечки в доме погасли.

Около полуночи монах проснулся и заорал по своей привычке:

Все проснулись и стали одеваться к походу. Только монах ни за что не хотел надевать ни шлема, ни лат. Однако его вооружили насильно и посадили на доброго боевого коня.

И вот поехали наши рыцари путем-дорогой и стали рассуждать, как им лучше одолеть врага.

— Со мной ничего не бойтесь, — сказал монах. — Я знаю одну молитву, которая предохраняет от пули. Этой молитве научил меня один понамарь[8]. Правда, в нее я ни на грош не верю, но ведь со мной моя дубинка, и она меня не выдаст. А если кто-нибудь из вас вздумает удрать с поля битвы, клянусь богом, того я произведу в монахи и надену на него монашеский клобук. Слыхали вы, как один охотник вылечил свою собаку от трусости? Он надел на нее клобук, и с тех пор ни одна лисица не могла от нее удрать.

С этими словами монах пришпорил свою лошадь, но вдруг зацепился забралом за толстую ветку орешника и выпустил поводья. Лошадь рванулась вперед, монах повис на дереве и завопил во всю глотку:

— Помогите мне, помогите!

— Чорт возьми, — сказал Панократ, — я видал на своем веку немало повешенных, но никто из них не висел так красиво, как этот монашек.

— Довольно вам болтать! — кричал монах. — Помогите же мне, чорт вас возьми!

— Не шевелись, милашка, — сказал Гимнаст, — сейчас я тебя выручу. Как никак, ты все-таки добрый монашек.

С этими словами Гимнаст влез на дерево, приподнял одной рукой монаха подмышки, другой отцепил забрало и спустил монаха на землю.

Монах, ругаясь и отплевываясь, тотчас же расстегнул свое вооруженье, бросил его в траву, а сам остался в своей прежней рясе. После этого все снова сели на коней и, подсмеиваясь над монахом, поехали дальше.

Пикрошоль, узнав, что на его людей напали черти, перетрусил не на шутку. Напрасно Тукдильон уверял его, что им не страшны никакие черти, — Пикрошоль сильно в этом сомневался. Он приказал окропить свое войско снятой водой и опоясать дьяконскими орарями.[9] Орари и святая вода должны рассеять дьяволов в случае, если они снова задумают напасть на королевскую армию.

Затем Пикрошоль послал Тукдильона на разведку и в тот же день отправил гонца к своему двоюродному брату Анарху за помощью. Король Анарх в те времена управлял королевством Дипсодией, и в его армии служило племя кровожадных великанов. С помощью этих великанов Пикрошоль надеялся легко расправиться со своим врагом.