— Как так? — спросил Грангузье.

— Очень просто, — отвечал Гаргантюа, — я изобрел самый удобный способ вытирать себе нос.

— Какой же способ? — спросил Грангузье.

— Сейчас я вам расскажу, — сказал Гаргантюа. — Однажды я высморкался в шарф одной барышни, и это было очень приятно, так как шелк, из которого сделан шарф, очень мягкий. В другой раз я хотел вытереть нос шляпой, но куча золотых шариков, нашитых на шляпу, расцарапала мне щеки. Зато приятно было высморкаться в другую шляпу, которая была отделана мягкими перышками.

— Но во что же сморкаться всего удобнее? — спросил Грангузье.

— Сейчас скажу, — сказал Гаргантюа. — Вытирал я нос колпаком, подушкой, туфлей, корзинкой. Затем приходилось вытирать его курицей, петухом, цыпленком, телячьей шкурой, голубем, зайцем. Но, скажу вам в заключение, нет лучше средства для утирания носа, чем молодой гусёнок с нежным пушком. Когда его прикладываешь к носу, чувствуешь удивительную приятность от; его пуха, и озябший нос моментально согревается.

Услышав такие речи, добряк Грангузье пришел в восторг и сказал нянькам Гаргантюа:

— Знаете ли вы, как Филипп, царь македонский, узнал про удивительный ум своего сына Александра? Послушайте-ка, я расскажу вам эту историю.

«У царя был конь, но он был так необуздан и страшен, что никто не осмеливался сесть на него. Уже многих всадников искалечил этот дикий скакун: одному сломал шею, другому — ноги, третьему — череп, четвертому — челюсть. Однажды на ипподроме, где объезжают лошадей, Александр заметил, что конь оттого беснуется, что боится своей собственной тени. Тогда, вскочив на коня, Александр пустил его против солнца, так чтобы тень падала сзади, и таким образом сделал коня послушным. Узнав про поступок сына, Филипп решил, что Александр умен не по летам, и пригласил к нему в учителя Аристотеля, самого мудрого из всех греческих мудрецов.

«Сегодня, — продолжал добряк Грангузье, — мы всё убедились, насколько умён и сообразителен мой сын Гаргантюа. Думается мне, если его как следует обучить наукам, — из малого будет толк. Поэтому я хочу пригласить к нему в учителя какого-нибудь ученого человека.

Скоро такой ученый человек отыскался. Это был знаменитый метр Тубаль Олоферн[1]. Тубаль Олоферн заставил Гаргантюа вызубрить азбуку так хорошо, что Гаргантюа мог рассказать ее наизусть, без запинки, с начала до конца и задом наперед и как угодно. На это дело Гаргантюа потратил пять лет и три месяца. Вот это было ученье!

Потом таким же манером Гаргантюа вызубрил латинскую грамматику, молитвенник и церковный календарь, и на это у него ушло тринадцать лет шесть месяцев и две недели.

И заметьте, что в те времена книг печатать еще не умели; поэтому Гаргантюа, научившись грамоте, должен был переписать все книги для себя сам, и притом самыми красивыми буквами.

Гаргантюа носил обыкновенно на поясе огромный футляр с принадлежностями для письма. Пенал его больше смахивал на церковную колонну: так он был велик и тяжел. Чернильница висела на толстых железных цепях и была похожа на огромную бочку.

После того как Гаргантюа вызубрил еще множество других мудреных книг, Грангузье наконец заметил, что с ученьем дело ладится плохо. Чем больше Гаргантюа учится, тем он больше глупеет, становился рассеяннее и бестолковей.

Грангузье пожаловался на это своему другу дону Филиппу.

— В этом нет ничего удивительного, — сказал дон Филипп. — Уж лучше бы вашего сына не учить вовсе, чем отдавать его таким наставникам, как метр Тубаль Олоферн. Ведь вся его наука — глупость, а книги — чистейший вздор. Если вы мне не верите, позовите к себе любого мальчика, который учится у разумных учителей, и сравните его с вашим сыном. Вы увидите, кто из них толковей.

Грангузье этот совет понравился, и он приказал, чтобы все это было сделано.

И вот вечером, во время ужина, дон Филипп привел с собой своего маленького пажа Евдемона. Евдемон был опрятно одет, гладко причесан и выглядел настоящим красавчиком.

— Видите вы этого мальчика? — сказал дон Филипп. — Ему двенадцать лет. Ну, вот, посмотрим, чему он научился у своего учителя всего лишь за два года ученья.

Грангузье согласился выслушать Евдемона и приказал ему держать речь.

И вот Евдемон заговорил. На прекрасном латинском языке он стал величать и хвалить Гаргантюа за его ученость, за доброе поведение, за красоту и наконец стал просить Гаргантюа любить и уважать своего отца, который так заботится об его учении.

И все это было сказано таким приятным голосом и с таким приятными манерами, что все ахнули от, удивления.

Но когда очередь дошла до Гаргантюа, то вместо всякого ответа он уткнулся в шапку и заревел, как корова. И, как ни старались, от него не добились ни одного слова.

Отец разгневался до того, что хотел тут же убить Тубаля Ольферна. Хорошо, что дон Филипп во-время вмешался и успокоил бедного Грангузье. Грангузье приказал заплатить Тубалю Олоферну полное жалованье и выгнать его на все четыре стороны.

Когда Тубаль Олоферн покинул дом, Грангузье решил приставить к своему сыну Панократа — того самого учителя, у которого учился Евдемон. И, кроме того, Гаргантюа вместе с Евдемоном и новым учителем решено было отправить в Париж, чтобы посмотреть, как там обучаются французские юноши.

Как раз к этому времени Грангузье получил из Африки в подарок огромную лошадь. Это была самая большая лошадь, какую только видели на свете. Величиной она была с шестерых слонов; нога у нее были с пальцами, уши как у лангедокской козы, а на заду рос небольшой рог. Масти она была бурой, а местами серой в яблоках. Но всего страшнее был у нее хвост. Толщиной он был с колонну и весь был усыпан огромными колючками.

Лошадь была доставлена к Грангузье морем — на трех баржах и одном корабле. Увидав ее, Грангузье воскликнул:

— Вот как кстати пришлась мне эта лошадка! Она повезет моего сына в Париж. Честное слово, теперь все пойдет как по маслу. Он станет со временем великим ученым.

На другой день, плотно закусив, Гаргантюа вместе со своим учителем Панократом, пажом Эвдемоном и другими провожатыми двинулся в путь. Погода стояла отличная. И вот наши путешественники весело ехали путем-дорогой, сладко ели и пили, пока не проехали Орлеана. А там пошел густой лес длиной в тридцать пять верст, шириной в семнадцать или около того. В этом лесу кишмя-кишели слепни и овода, и бедным лошадкам приходилось из-за них терпеть муку-мученскую. Но лошадь Гаргантюа была не из таких, чтобы терпеть мученья из-за каких-то оводов; Она честно отмстила им за своих искусанных родственников — и таким способом, какой никому и не снился.

Как только наши друзья вступили в лес и на них напали овода, лошадища так замахала своим хвостом, что деревья кучами повалились вокруг нее. Она махала хвостом вправо, влево, туда, сюда, вдоль и поперек, и косила деревья так, как косарь косит траву. Скоро весь лес был повален, и вся окрестность превратилась в поле, где не найдешь ни одного овода.

Гаргантюа с удовольствием следил за подвигами своей лошадки, но, заметьте, он вовсе не хвалился и не хвастался, но только сказал своим людям:

— Вот это, по-моему, здорово.

И все его спутники вполне с ним согласились.

Наконец наши друзья приехали в Париж, и первые два-три дня просидели дома, отдыхая от утомительного путешествия.

После того как путешественники как следует отдохнули, Гаргантюа отправился посмотреть город. Но едва он вышел на улицу, как целые толпы зевак окружили его. Одни дивились огромному росту Гаргантюа, другие — его необычайной толщине, третьи — его красивой одежде. Известно, что парижане — самый легкомысленный народ в мире. Их, как говорится, хлебом не корми, только дай поглазеть на какого-нибудь фокусника или уличного музыканта. Тем более дивились они, глядя на такого молодца, как Гаргантюа. И действительно, они так назойливо его преследовали, что Гаргантюа должен был спасаться от них на башне церкви Парижской богоматери.