И что, вы думаете, сделал Пантагрюэль? Он поднатужился, разорвал канаты, схватил господина медведя и разорвал его в клочки как цыпленка. Мало того: он тут же съел медвежье мясо, пока оно еще не остыло.

Видя в сыне такую силу, Гаргантюа стал опасаться, чтобы он не зашиб как-нибудь самого себя. И вот Пантагрюэля приковали к кроватке четырьмя толстыми железными цепями. Одна из этих цепей и сейчас еще находится в Ля-Рошели. Она там висит в гавани, между двумя большими башнями. Вторая цепь сейчас в Лионе, третья в Анжере, а четвертую, говорят, утащили черти, чтобы связать ею Сатану. Дело в том, что у Сатаны в то время болел живот, и черти опасались, что им от этого не поздоровится. Итак, Пантагрюэля связали цепями, и с тех пор он спокойно лежал в своей колыбели.

Но вот однажды, когда Гаргантюа справлял роскошный пир по случаю какого-то праздника, мамки так захлопотались, что совсем забыли про бедняжку Пантагрюэля. Что же он сделал? Вот послушайте-ка, добрые люди: Пантагрюэль сначала попробовал разорвать цепи руками. Это ему не удалось: цепи были очень крепкие. Тогда он стал колотить изо всей силы ногами, так что проломил край своей колыбели, хотя она была толщиной не меньше чем в полтора аршина. Пантагрюэль высунул ноги наружу, ухитрился достать до пола, приподнялся и встал на ноги вместе с колыбелью за плечами. Если бы увидали его в таком виде, вам показалось бы, что это огромный морской корабль.

А Пантагрюэлю это было хоть бы что. В таком виде он спустился с лестницы и смело вошел в залу, где пировали гости. Вот где смеху-то было! Руки у Пантагрюэля были связаны, поэтому он нагнулся над столом и стал хватать кушанья прямо зубами.

Тут Гаргантюа не вытерпел и приказал освободить Пантагрюэля. С Пантагрюэля сняли цепи, посадили за стол, и он плотно покушал. А перед тем он ударом кулака раздробил свою колыбель на 1500 маленьких кусочков и объявил всем присутствующим, что он больше никогда в нее не ляжет.

Пантагрюэль рос не по дням, а по часам. Скоро его отдали в школу. Когда Пантагрюэль окончил школу, он поехал набираться ума-разума по другим городам. В Тулузе он научился танцовать и ловко драться на шпагах. Тамошние студенты — великие знатоки этого дела. Но долго в Тулузе он не пробыл. Однажды он увидал, как там поджаривали на костре какого-то профессора, который не поладил с монахами.

— Спаси меня бог от такой смерти, — сказал Пантагрюэль, — я не копченая селедка и вовсе не хочу, чтобы меня подогревали.

И на другой же день он уехал из Тулузы.

В Монпелье он задумал было учиться на доктора, но заметил, что там от всех докторов пахнет клистиром. Тогда-он решил учиться на судью, но судей там оказалось только четверо, Да и то трое были вшивые, а четвертый плешивый.

В Анжере его тоже постигла неудача. Там открылась чума, и Пантагрюэлю пришлось спешно выехать из города.

После этого Пантагрюэль долго учился в Бурже и наконец приехал в Париж. В Париже он проучился несколько лет и с таким успехом, что стал там знаменитым ученым.

И вот однажды, гуляя за городом со своими друзьями, Пантагрюэль встретил, человека приятного на вид, но всего израненного и в такой оборванной одежде, что казалось — его только что потрепали собаки.

Завидев его издали, Пантагрюэль сказал друзьям:

— Видите ли вы этого человека? Держу пари, что он не бродяга и не нищий. Это, должно быть, смышленый человек, и только случайно он в таком виде.

И как только незнакомец поравнялся с ними, Пантагрюэль сказал ему:

— Друг мой, прошу вас — остановитесь и ответьте мне на то, о чем я вас спрошу. Вы не раскаетесь в, этом, потому что мне очень хочется помочь вам в вашей беде. Прежде всего скажите мне: кто вы такой? откуда вы? куда идете? что ищите? и как ваше имя?

— Юнкер, готт геб эйх глюк уид хейль цуфор, — отвечал незнакомец по-немецки.

— Друг мой, — сказал Пантагрюэль, — я не понимаю этой тарабарщины. Говорите, пожалуйста, на другом языке.

— Альбарильдим готфано дешмин брин алабо дордиб фальброт рингвам альбарас, — отвечал незнакомец.

— Вы понимаете что-нибудь? — спросил Пантагрюэль у своих друзей.

— Думаю, что это дикарский язык, — сказал Эпидемон, гувернер Пантагрюэля, — в нем сам чорт ногу сломит.

— Любезный кум, — сказал Пантагрюэль незнакомцу, — может быть эти стены вас и поймут, но мы вас совсем не понимаем.

На это незнакомец сказал:

— Лорд, гефт гэлб бэ суа виртус бе интэллидженс.

— Друг мой, — спросил незнакомца Эпидемон, — как вы это говорите: по-человечески или по-дурацки?

— Иона андиэ, гуаса, гоуей, этак, — отвечал незнакомец.

— Ну, — сказал Пантагрюэль, — с вами не сговоришься. Вот вы болтаете на разных языках, — неужели в таком случае вы не знаете обыкновенной французской речи?

— Вот тебе раз? — возмутился незнакомец. — Как же мне не знать по-французски, когда это и есть мой родной язык! Слава богу, я родился и вырос во Франции.

— В Таком случае, — сказал Пантагрюэль, — скажите нам, как вас зовут и куда вы идете. Честное слово, вы так мне полюбились, что, кажется, мы больше не расстанемся с вами, если только вы этого захотите.

— Сударь, — сказал незнакомец, — меня зовут Панург. Сейчас я иду из Турции. Турки долгое время держали меня в плену. Если вы хотите взять меня с собой, я охотно пойду вместе с вами куда вам угодно и расскажу вам на досуге о моих несчастных приключениях. А сейчас мне необходимо поесть: зубы у меня щелкают, брюхо пустое, горло пересохло, аппетит волчий. Если вы хотите испытать меня на деле, прикажите сначала накормить меня как следует.

Пантагрюэль приказал отвести Панурга домой и дать ему побольше еды.

Приказание было исполнено. Панург наелся до отвала и улегся спать вместе с курами. На другой он проснулся только к обеду и в три прыжка, прямо с кровати, снова очутился за столом.

За обедом Панург пил и ел без устали, потому что был худ как драная кошка.

— Эге, куманек, — сказал кто-то, — ты не дурак выпить, как я погляжу.

— А ты думал, чорт побери, — сказал Панург, — что я буду пить как зяблик, а корм принимать только тогда, когда меня похлопают по хвостику? Нет, кум, я не из таковских. Чем больше я пью, тем больше мне хочется пить. Такая уж у меня натура.

Гости засмеялись.

— Чему вы смеетесь, Панург? — спросил Пантагрюэль.

— Сударь, — сказал Панург, — я рассказываю вашим гостям о турках. Эти люди несчастны оттого, что им запрещено лить.

— Но расскажите мне, — сказал Пантагрюэль, — как вам удалось от них вырваться?

— Извольте, сударь, — сказал Панург, — я расскажу вам всю правду, и побей меня бог, если я совру хоть словечко. Эти разбойники-турки решили приготовить из меня жаркое. Они нашпиговали меня салом, чтобы я был пожирнее, посадили на вертел и начали поджаривать меня на огоньке. Я уж совсем было приготовился распрощаться с жизнью, как вдруг заметил, что мой повар задремал. Тогда я зубами выхватил из камина головешку и бросил ее на колени своему мучителю. Другую головешку я сунул на соломенный тюфяк. Солома вспыхнула и подожгла постель. От постели загорелся пол, и вся комната наполнилась дымом. Но лучше всего было то, что мой мучитель с обожженными  коленками вскочил со стула, подбежал к окошку и завопил во всю глотку:

— Даль барот! Даль барот!

«По-нашему это значит: "Пожар! Пожар!"»

«После этого повар перерезал на мне веревки и кинулся вон. Но тут его настиг паша, хозяин дома. Паша выдернул из меня вертел и убил им наповал моего мучителя.