— Да, — сказал Панург, — я больше не скучаю, ей-богу.

— А у меня не темнеет в глазах, — сказал Гимнаст.

— Сон с меня как рукой сняло, — прибавил Панократ.

— И притом, — сказал Пантагрюэль, — мы подняли славный ветер. Взгляните, как надулись паруса. Пока мы сидели мрачные и скучные, — вместе с нами скучала и сама природа. Но как только мы пришли в хорошее настроение, — природа развеселилась вместе с нами. Итак, поднимем наши бокалы и не будем больше скучать!

Попутный ветер и веселые речи не прекращались. Но вот Пантагрюэль заметил вдали гористую землю.

— Что это за остров? — спросил, он у Ксеномана.

— Это остров Мошенников, — сказал Ксеноман. — Живут на нем одни воры да разбойники. К нему не следовало бы приставать, но тут недалеко от берега чудесный ручеек, а вокруг него большой лес. Наша команда может запастись водой и топливом.

— Пожалуйста, не приставайте к этому острову, — сказал Панург. — Жители его хуже людоедов. Они съедят нас живьем. Слышите, как они ударили в набат? Или это у меня в ушах звенит? Не причаливайте, ради бога. Прочь, прочь отсюда!

— Мы должны непременно сойти на берег, — сказал брат Жан. — Иначе мы никогда не отдохнем от плаванья. Разбойников нечего бояться. Мы всех их перебьем. Ну, причаливайте живее!

— Этот чортов монах ничего не боится, — сказал Панург. — Хоть бы ты о других подумал, отчаянная ты голова! Тут, кажется, не все такие же монахи, как ты.

— Убирайся, негодный трус! — сказал брат Жан. — Право, ты готов помереть со страху. Если уж ты так боишься, не сходи на берег и спрячься где-нибудь здесь.

При этих словах Панург моментально исчез в трюме и спрятался там среди мешков с сухарями.

— Послушайте-ка, — сказал брат Жан, — пока наши люди запасаются водой, не хотите ли позабавиться? Давайте выпалим из всех пушек. Вот будет славная потеха.

— Хорошо, — отвечал Пантагрюэль, — позовите сюда главного бомбардира.

Бомбардир явился, зарядил пушку и выстрелил. Другие корабли, услышав выстрел, принялись палить из своих пушек. Поднялась такая канонада, что Панург, словно одурелый козел, выскочил из трюма в одной рубашке. В одной руке он держал корабельного кота Родилярдуса, который вцепился когтями в его рубашку и шевелил челюстями, словно обезьяна. Дрожа всем телом, Панург бросился к брату Жану.

— Спасите меня, — вопил он, — я только что видел целую кучу чертей! Ей-богу, они сегодня празднуют свою адскую свадьбу. Видите, сколько дыму напустили!

И Панург показал на пушечный дым, который уже окутал все корабли.

Все засмеялись, но брат Жан показал Пантагрюэлю на рубашку Панурга. Пантагрюэль увидал, что вся рубашка Панурга перепачкана, а сам Панург до крови исцарапан корабельным котом.

— Панург, голубчик, — сказал Пантагрюэль, еле удерживаясь от смеха, — зачем вам понадобился этот кот?

— Кот? — удивился Панург. — Чорт меня побери, а я-то думал, что это чертенок вцепился в мою рубашку. Чорт бы побрал этого кота! Он меня всего исцарапал.

Говоря это, он швырнул кота на палубу.

— Ступайте, ради бога, — сказал Пантагрюэль, — вымойтесь и наденьте чистую рубашку.

— Уж не думаете ли вы, что я испугался? — сказал Панург. — Ничуть не бывало. Ха-ха-ха! Я просто смеюсь над всей этой историей. Но я не испугался, нет, Панург ничего не боится, кроме опасности! Вот как! Выпьем теперь!

Три дня плыли мы без всяких приключений. На четвертый день вдалеке показалась земля. Шкипер сказал нам, что это остров Звонкий. Со стороны острова слышался непрерывный и беспорядочный шум. Можно было подумать, что там звонят в колокола — большие, средние и малые зараз, как это бывает в Париже, в Нанте и других городах в большие праздники. И чем ближе подплывали мы к острову, тем яснее слышали этот трезвон.

— Я подозреваю, — сказал Пантагрюэль, — что с этого острова улетел пчелиный рой, и люди, чтобы вернуть его обратно, принялись бить в тазы, котлы и кастрюли. Слушайте-ка!

Подъехав ближе, мы услыхали вместе с колокольным звоном чье-то непрерывное пение. Очевидно, это пели туземцы. Вблизи острова Пантагрюэль заметил маленькую скалу. У подножья скалы стояла хижина, окруженная садиком. Прежде чем причалить к острову, Пантагрюэль решил заглянуть в эту хижину.

В хижине мы нашли добрячка-пустынника, по имени Брагибюс, который угостил нас на странный манер: он заставил нас пропоститься целых четыре дня. Пустынник заявил, что иначе нас на остров не пустит, потому что сейчас там пост четырех времен года.

— Не понимаю такой загадки, — сказал Панург. — Скорее, это пост четырех ветров. Ведь те, кто постятся, — питаются одним ветром. Неужели вам больше делать нечего, кроме как поститься? Ей-богу, это скучное дело. Мы отлично обошлись бы и без него.

— Нет, — сказал отшельник, — сейчас не поститься невозможно. Таков наш обычай. А кто с ним не согласен — тот еретик, и его полагается сжечь на костре.

— Ну, отче, — сказал Панург, — в море я больше боюсь утонуть, чем сгореть в огне. Но уж так и быть, попостимся. Пост — это дело пустяковое. Гораздо труднее сделать так, чтобы не класть зубы на полку. Но уж раз такое положение — будем поститься.

И вот мы принялись поститься. Пост был, по правде сказать, не из легких. В первый день мы постились без отдыха и срока, на второй — без толка и без смысла, на третий — высунув язык, на четвертый — не на жизнь, а на смерть. Таков был здешний обычай.

Когда наш пост кончился, отшельник дал нам письмо к некоему Альбиану Камару, церковному сторожу острова Звонкого. Это был славный старикашка, весь лысый, с багровыми щеками и малиновым носом. Узнав из письма, что мы пропостились столько, сколько нужно, он очень хорошо нас принял, великолепно угостил и показал все достопримечательности острова.

Оказалось, что на острове Звонком живут одни только птицы. Птицы были большие, красивые, необыкновенно вежливые и очень походили на моих соотечественников. Они пили, ели, спали совсем как люди. С первого взгляда можно было подумать, что это — настоящие люди, но это было не так. Старец сказал нам, что это ни священники, ни миряне. Их оперенье также смущало нас: у одних оно было белое, у других — черное, у третьих — серое, у четвертых — красное. Были тут птицы наполовину белые, наполовину черные, или же белые наполовину с голубым. Самцов у них звали клергами, монагами, претрагами, абегами, эвегами, карденгами и, наконец, — папагами. На весь остров полагался только один папаг. Самок звали клергессами, монагессами, претрагессами, абегессами, эвегессами, карденгессами, папагессами.[21]

Нас очень удивило, почему на всем острове живет только один папаг. Сторож сказал нам, что таков здешний обычай. Здешние птицы, оказалось, могут превращаться друг в друга. Так, клерги могут превратиться в претрагов и монагов. Претраги могут стать эвегами, а эвеги — карденгами. Из карденгов избирается папаг. И подобно тому, как в пчелином улье бывает только одна матка, а в мире светит только одно солнце, — так и на острове Звонком существует всего лишь один папаг.

Правда, 2660 месяцев тому назад на острове появилось сразу два папага. Но это было настоящее бедствие. Часть птиц примкнула к одному папагу, другая — к другому. Некоторые птицы вдруг стали немыми и перестали петь. Другие запретили звонить в колокола. Приверженцы папагов нападали друг на друга, дрались и ссорились непрерывно, так что острову грозила опасность остаться без обитателей. В это смутное время призвали на помощь иноземных императоров, королей, герцогов, графов и баронов; но смута улеглась только тогда, когда один из папагов умер и на всем острове оказался снова только один папаг.