«Когда вертел из меня выдернули, я упал и ушибся, хотя и не очень сильно. Дело в том, что сало, которым я был нашпигован, сделало меня толстым и смягчило удар.

«Но едва лишь я вскочил на ноги, как попал в новую беду. Мой паша, видя, что его дом гибнет в пламени, взмолился всем чертям и стал звать на помощь самого дьявола. Тут я испугался не на шутку. Явись дьявол — и моя песенка была бы спета. Ведь я был наполовину изжарен и притом до горла нашпигован чудесным салом. А черти, как известно, до сала большие охотники!

«К счастью, дьявол не явился. Паша в отчаянии решил покончить с собой и проткнуть свое сердце моим вертелом. Паша приставил его к груди, но вертел был тупой и никак не хотел продырявить моего хозяина. Паша давил изо всей силы, но все было бесполезно. Тогда я подошел к нему и сказал:

« — Господин басурман, вы только напрасно теряете время. Этим вертелом проткнуться невозможно. Хотите, я убью вас в одну минуту и притом так, что вы даже ничего не почувствуете? Поверьте, что я уже многих так прикончил, и они чувствовали себя превосходно.

«— Друг мои, — сказал паша, — пожалуйста, убей меня, но только побыстрее. В награду ты можешь взять мои великолепные штаны. В них ты найдешь 600 золотых и несколько превосходных брильянтов».

—Где же они теперь, эти брильянты? — спросил, у Панурга Эпидемон.

— Увы, — вздохнул Панург, — теперь они, должно быть, очень далеко. Одним словом, там, где прошлогодний снег. Понимаете вы меня?

— Прошу тебя, кончай, пожалуйста, — сказал Пантагрюэль. — Как же ты укокошил своего пашу?

— Честное слово, — сказал Панург, я ни словечка не привираю. Я связал ему руки, посадил, на вертел и оставил поджариваться на огоньке, точно копченую селедку. После этого я взял его кошелек и небольшой дротик, висевший на стенке, и бросился вон из дома Ах, как болело мое поджаренное плечо, если бы вы знали.

«Улица была полна народу. Всё бежали на пожар с бочками, с ведрами, с кастрюлями, полными воды. Увидав меня полузажаренным, турки сжалились надо мной и вылили на меня всю свою воду. Это было очень приятно. Вода освежила меня. Вообще, простые турки — народ славный. Они дали мне поесть и никакого зла мне не причинили. Только один скверный турчонок стал было таскать из меня сало, которым я был нашпигован. Но я так дал этому негодяю по пальцам, что он живо откатился.

«Пока турки занимались мною, огонь перебросился на соседние дома. Уже целый квартал был объят пламенен. Увидав, что дело плохо, турки бросились всяк к своему дому, а направился к воротам. Но едва я вышел в поле, как из города выскочили шестьсот, да нет — тысяча триста одиннадцать, если не больше, собак, и больших, и маленьких. Почуяв запах моего поджаренного мяса, собаки бросились прямо на меня и, конечно, растерзали бы меня в клочки, если бы не моя смекалка. При такой опасности я вспомнил о своем сале и стал бросать его в самую середину собачьей своры. Собаки кинулись на сало и оставили меня в покое. Я, конечно, не возражал против этого, и убрался от них по-дрбру, по-здорову. Врт после этого и говорите, что жаркое на вертеле не превосходная штука!»

Панург был среднего роста, не слишком высок, не слишком низок. Нос у него был орлиный, загнутый, словно ручка от бритвы. Лет ему отроду было тридцать пять, и, несмотря на это, Панург был самый большой озорник и гуляка в целом Париже. Постоянно на уме у него были какие-нибудь проказы. Особенно любил он посмеяться над полицейскими и караульными.

Бывало, соберет он вечером несколько парней, угостит их вином и поведет с собой на перекресток. Придут и ждут, пока не появится полицейский патруль. Панург знал заранее, когда появятся полицейские. Как он это делал? Очень просто. Положит на мостовую шпагу, приложит к ней ухо и слушает. Если шпага зазвенит — это верный знак, что обход близко. Тогда парни хватают тяжелую тележку, раскачивает ее изо всей мочи и пускают вниз по улице, прямо на полицейских. Те валятся, словно свиньи, прямо в грязь, а нашим озорникам только того, и надо. Сделали дело и наутек, Ищи-свищи!

А бывало еще и так. Достанет Панург пороху и насыплет его по дороге, где должны проходить полицейские. Едва полицейские подойдут, Панург подожжет порох. Караул в ужасе кинется прочь, а огонь бежит следом за ним, извивается, жжет, хватает за ноги. А Панургу и горя мало!

Также не любил Панург ученых богословов. Этим он, совсем проходу не давал. То навозу накидает им на шляпу, то лисий хвост сзади привяжет, то еще что-нибудь придумает.

В его кафтане было двадцать шесть карманов и кармашков, набитых всякой  всячиной. В одном кармане у него лежал пузырек со свинцовой водой и острый ножичек, чтобы срезать чужие кошельки. В другом — головки репейника, чтобы кидать ими в прохожих. В третьем — трут, огниво, зажигательные стекла. Бывало, в церкви заметит какого-нибудь усердного молельщика и незаметно наведет на него огонек своим стеклышком. Тот про всякую молитву позабудет, мечется как угорелый, а Панург спрячет стекло и стоит, как ни в чем не бывало.

Однажды Панург показался мне более молчаливым, чем обыкновенно. Подозревая, что у него нет ни копейки денег, я спросил его:

— Панург, вы, я вижу, больны. У вас, вероятно, карманная чахотка? Не хотите ли — вот у меня шесть с половиной су, которые как раз не знают, куда им деваться.

— Что деньги? — сказал Панург. — Этого добра у меня скоро будет сколько угодно. Разве вы не знаете, что у меня есть волшебный камешек, который притягивает к себе деньги, словно магнит железо? А вот не хотите ли вы купить индульгенцию?[10]

— Ей-богу, — сказал, я, — что-то я не думаю замаливать свои грехи. Впрочем, если индульгенции, будет стоить не дороже одного денье, то пожалуй, пойдемте.

— В таком случае дайте мне взаймы один денье,[11]и я готов, — сказал Панург.

Мы отправились к церкви святого Гервасия, и я купил себе самую дешевую индульгенцию у первого же монаха. Что же касается Панурга, то он покупал себе индульгенции у всех монахов, и скоро у него оказалась целая куча этого добра.

Потом мы отправились к собору богоматери, затем в церковь святого Иоанна, потом в церковь святого Антония и во все остальные, где только продавались индульгенции. Я больше ничего не покупал, но Панург прикладывался ко всем мощам и покупал одну индульгенцию за другой.

На обратном пути Панург затащил меня в кабачок и показал мне штук двенадцать кошельков, туго набитых деньгами.

— Господи Исусе, — поразился я, — откуда у вас, Панург, такое богатство?

— Это богатство, — сказал Панург, — перешло ко мне от господ монахов. Я же говорил вам, что у меня скоро будет куча денег. Заметили вы, что на каждое церковное блюдо я клал по одному денье?

— Нет, не заметил, — сказал я.

— В том-то и дело, — засмеялся Панург. — Ведь это я так ловко проделываю, что продавцу индульгенции кажется, будто я положил крупную монету. Поэтому я другой рукой спокойно беру сдачу — одну, две, три дюжины денье, сколько мне вздумается. И так во всех церквах.

— Но, дорогой Панург, — сказал я, — выходит, вы попросту воришка?

— Как сказать! — засмеялся Панург. — Может быть, вы думаете, что монахи наживают эти денежки честным трудом? Как бы не так!

— А кроме того, — добавил Панург, — у меня, видите ли, свои счеты с монахами. Вам, вероятно, неизвестно, что в свое время я вылечил папу Сикста от злокачественной опухоли.

Эта опухоль мучила папу всю жизнь, и он чуть было не охромел от нее. В награду за лечение папа пожаловал мне полторы тысячи франков ежегодной пенсии из своей церковной казны. Вот эту пенсию я и выплачиваю теперь себе своими собственными руками. Хотите — верьте, хотите — не верьте, но эти денежки мне очень и очень пригодятся!

 огромные доходы.