Стоит ли говорить, что на следующий день он снова был там — но виду, что вообще имеет ко мне какое-то отношение, не подал. Только демонстративно навесил на штангу для приседаний по три блина — всего, получается, сто сорок килограмм — и довольно бодро сел-встал (присесть, как говорится, не так важно, как после этого встать) раз шесть или семь, пока я ошивался поблизости, чего он, конечно, не мог не заметить.

Сергей, надо признать, был в отличной физической форме, хоть и не выглядел при этом как Ронни Коулман (и не только потому, что не был черным), да и было ему на вид под сорок. Меня это каким-то странным образом вдохновляло: хотелось жать и приседать столько же, сколько и он. Уж не подхватил ли я разновидность стокгольмского синдрома?

Так или иначе, а в отсутствии каких-либо новостей от Ильи я продолжил собственное исследование, пытаясь отработать все доступные мне куски информации и ничего не пропустить. Свое портфолио я уже выучил наизусть — новых гипотез у меня не появилось, а из имеющихся я склонялся к тому, что верной будет та, что сулила мне больше всего проблем: что все мои работы были связаны между собой одним зловещим замыслом, прокинуть в который хотя бы с относительно заметной долей уверенности мне пока не удавалось — информации слишком мало. Все мои теории были скорее плодом моего воображения, и слишком быстро уводили меня в область научной фантастики — по-крайней мере, так мне казалось.

В общем, чтобы прийти к каким-то более объективным выводам, мне нужно было больше вводных.

Также я снова боролся с желанием созвониться с Олегом и заодно попросить его передать весточку Даше — но отмел его как слишком небезопасное. Если меня настолько неотрывно пасут через Сергея (а может, и не только через него), любой лишний контакт с моими друзьями в России мог поставить их под серьезную угрозу, тем более, что я по-прежнему не понимал, как у Сергея получалось настолько неотступно за мной следовать везде, где бы я ни оказался. Серьезно, доходило уже до паранойи — заходя в туалет у себя в доме, я вслух, полушутя-полусерьезно, говорил «здарова Серега», и вполне отдавал себе отчет в том, что был шанс, что однажды он поприветствует меня в ответ.

Оставался еще один кусочек истории, завесу над тайной которой я был бы не прочь раскрыть, хоть и не был уверен, что мне это хоть как-то сейчас поможет — история Соломона. Тут, к сожалению, было тоже особо не за что зацепиться: томик романа Джона ле Карре я хранил на дней своего рюкзака, чтобы, случись снова ситуация, когда мне пришлось бы в спешке покидать свое убежище, схватив лишь рюкзак и первые попавшиеся под руку вещи, мне не пришлось бы тратить время на его поиски. Я несколько раз пролистал книгу в надежде, что упустил, быть может, какие-то записи на полях или вложенный в нее листок бумаги с адресом того места, про которое упоминал Соломон, но так ничего и не нашел. Возможно, Соломон рассчитывал на то, что я прочитаю всю книгу и только тогда что-то пойму? Что же, читать я ее начал, но у меня ушел час с лишним только на первые двадцать страниц, и всего их в книге было четыреста с лишним.

В общем, я не мог похвастаться достаточным запасом времени и сил для того, чтобы одолеть всю книгу за пару дней в попытке понять что-то, что могло бы мне помочь здесь и сейчас. А могло бы и не помочь — мне никто ничего не обещал.

Тем не менее, я решил попытаться хотя бы прокачать свою эрудицию на предмет того, о чем вообще писал этот ле Карре, и после прочтения пары статей в википедии отправился в книжный магазинчик на минус первом этаже большого комплекса зданий в стиле брутализм (для самых любопытных — район Блусмсберри, дальше догадывайтесь сами), торговавший винтажными и секонд-хенд изданиями.

На входе меня встретил четырехтомник Онегина в переводе Набокова с комментариями на полке за стеклянным витражом и россыпь старых книг калибром поменьше.

Полки с потрепанными экземплярами британских авторов двадцатого века тоже не разочаровали — посмотреть было на что.

При чтении википедии на вас сплошным потоком льется довольно большой объем информации, классифицировать который по степени важности — задача довольно нетривиальная. Если же задавать вопросы из строки Гугл-поиска живому человеку, который хотя бы в некоторой степени специализируется на интересующем вас предмете, то есть немалый шанс того, что с вами поделятся самым-самым интересным, и это позволит вам уловить суть гораздо быстрее.

– Не могли бы вы мне подсказать, — обратился я к джентльмену в возрасте за стойкой (вместе с ним в магазине также работала девушка, по виду — студентка — но я рассудил, что шансов, что именно джентльмен окажется носителем нужных мне знаний, было больше), — чем так примечательны книги Джона ле Карре? Мне недавно порекомендовали один из его романов, но я заглядывал в некоторые из них, и они показались мне довольно сложными.

Девушка-продавщица — пирсинг в губе, волосы розоватого оттенка и стрижка каре — услышав мой вопрос, с широкой улыбкой взглянула на коллегу:

– Оо, вы по адресу, Джеймса сейчас будет не остановить!

Даже одна из посетительниц — невысокая темноволосая девушка, на корточках рассматривавшая нижнюю полку с научной фантастикой — как будто прислушалась к нам.

Джеймс улыбнулся.

– Это, мой юный друг, великолепный вопрос, и я постараюсь вас не утомить. Джон ле Карре — великий. Да, я это сказал, и иначе выражаться я отказываюсь. А велик он по трем причинам.

Он поднял в воздух ладонь с загнутым мизинцем и большим пальцем.

– На самом деле их больше, конечно, но давайте я, чтобы вас сильно не задерживать, — в этот момент девушка с каре снова захихикала, — ограничусь только тремя. Итак, первое: тому, кто скажет, что ле Карре писал шпионские романчики — смело плюйте в физиономию! Он писал серьезную литературу, в которой люди несовершенны, они страдают, они мучаются угрызениями совести, их способности ограничены, они пытаются выполнить свой долг и не утратить самих себя. Ле Карре не пользуется дешевыми приемами или, как сейчас модно говорить, экшеном, для удержания внимания вас, дорогой мой, как читателя — он рассчитывает на то, что у вас хватит интеллекта и сосредоточенности остаться с ним, даже если вам попадаются незнакомые слова.

Да уж, подумал я в этот момент, «попадаются» — это мягко сказано.

– Второе, — громогласно продолжил Джеймс. — Стиль Джона ле Карре. Его действительно непросто читать, но это только до тех пор, пока вы не погрузитесь в его мир. Как только вы привыкнете к специфической терминологии — а автор, не забывайте, сам долго служил в британской разведке прежде чем начал писать романы! — вы перестанете воспринимать историю как текст, вы начнете в нее погружаться, жить ею. И это, дорогой мой, делает его роман отражением реальности — ведь если бы вы попали в мир спецслужб и шпионажа, вы бы тоже вначале не понимали, что происходит. Но со временем вы сами потихоньку начинаете говорить на языке этого мира, разбираетесь, что к чему, ваши более смелые догадки постепенно приближают вас к пониманию действительности, и так чтение превращается в опыт, опыт неподражаемо реалистичный и вознаграждающий ваши труды.

Так-так, любопытно.

– И третье, — продолжил Джеймс, — я понимаю, что, возможно, уже утомил вас, но осталось всего ничего — это вопросы, которые задает автор, вопросы морального характера. Можно ли служить государству, и никого не предать? Можно ли обманывать своих близких ради их спасения, и остаться хорошим человеком, или просто собой? Где проходит граница, за которой ваш долг перестает быть делом чести? Это вам не Бонд у Иэна Флеминга — тут все происходит как на самом деле, как в жизни. И на эти вопросы нет ответа — но вот что сделать чертовски сложно, так это правильно их задать. И Джону ле Карре это удается!

Пауза.

– Вы сейчас также упомянули, эм, Флеминга, то есть Бонда…

– А, романы про Джеймса Бонда, Иэн Флеминг! Да-да, но вы не подумайте, что я как-то попытался, знаете, уничижительно отозваться о самом известном шпионе Королевства — я отдаю дань уважения тем, кто это заслуживает. Но проза — да и истории, которые эти два великих писателя рассказывают на своих страницах, — Флеминга и ле Карре очень разная. Флеминг, будучи весьма талантливым писателем, играет по правилам читателя: он бросается в него сценами всех цветов радуги, только бы читатель, даже самый неискушенный и быстро утомляемый длинными предложениями, не утомился. За этим на самом деле кроется и сильная проза, и много любопытнейших сценарных находок и скрытых от нелюбознательного взора сюжетных изысков, но все же Флеминг играет на легкость восприятия, на действие, на то, что сразу же бросается в глаза. Почитайте, почитайте и его тоже, обязательно! Но, — подвел итог Джеймс, — искусность, детализация, реалистичность и интеллигентность прозы Джона ле Карре, конечно, ни с чем не сравнить. Иэн Флеминг — жанровая проза, доведенная до абсолюта. Джон ле Карре — сама жизнь.