Вот только о чем им разговаривать?

— Знаешь, зачем русские за ним гоняются?

По одной этой короткой фразе Ричард сделал сразу два вывода. Первый вывод — человек, который сейчас сидел перед ним, находился вне военно-государственной машины страны, которая пыталась заполучить Антона. Был ли он полностью независимым агентом? Вряд ли. Но если бы он был полноценной частью системы, то сказал бы — “мы”.

С частью системы договариваться бесполезно.

С человеком, который был сейчас перед Ричардом? Кто знает, кто знает.

И второе — его оппонент сам не был уверен в ответе на свой вопрос. Он, безусловно, что-то знал. Что-то — но не все. Любопытство скрыть трудно.

Ричард покачал головой.

Русский улыбнулся.

И начал рассказ.

Он действительно знал не все.

Но то, что он знал, он потрудился изложить так, чтобы у Ричарда не появилось сомнений: даже если малая часть из этого была правдой — и как-минимум малая часть правдой была — спецслужбы сразу нескольких стран слепо неслись в сторону запуска механизма, который не мог обернуться ни чем иным, как глобальной катастрофой, в пламени которой могли погибнуть десятки, и даже сотни миллионов невиновных людей.

Случись то, на что намекал русский — и возврата уже не будет.

Они проговорили час.

Может быть, два часа.

После этого пожали друг другу руки. Русский ушел первым.

Ричард при свете карманного фонарика нашел на полу обойму, патрон, пистолет. Проводил Сергея взглядом из окна — он ушел по тому пути, о котором они условились, чтобы у Ричарда была возможность выйти из отеля, не остерегаясь засады.

Затем Ричард вышел из номера отеля сам. Оказавшись на улице, сделал звонок.

— Это я, — сказал он в трубку. — Он мне больше не понадобится, забирай.

И затем, отвечая на вопрос таинственного собеседника:

— Нет, выстрелов из него произведено не было.

мы обязательно встретимся

В тот же вечер, как только я прибыл в Лондон, — да что там вечер, сразу же после получения сообщения от него, — я хотел созвониться с Виктором: я нуждался в его рассудительности и стоическом спокойствии. К счастью, здравомыслие взяло вверх: лучше перестраховаться и не проводить такие разговоры из дома. Тем более, чужого.

Еще я думал о Даше. Странное ощущение: воспоминания о наших с ней непринужденных разговорах о походах, Карелии, экспедициях и этнографии, пробуждали во мне какие-то теплые и светлые чувства, от которых становилось не так одиноко. А ведь мы были едва знакомы!

Я хотел ей написать. О том, как прошел через лес в Финляндию, и как меня подобрал дальнобойщик, и как мы доехали до Оулу, и как я невзлюбил Турцию с ее лицемерными чистильщиками обуви и жадными таксистами, и перелет до Лондона. Я почему-то был уверен: она поймет.

Но здравомыслие взяло верх. Что я ей вообще напишу? Как я ей объясню, почему я в бегах? С чего мне вообще начать? Да даже если бы у меня и появился способ это сделать, не вываливая на Дашу тонну информации, знание которой ей может только навредить, то сделать это безопасно, так, чтобы никто этого не отследил, было невозможно.

Только при личной встрече.

На следующий день я поехал в центр Лондона. Оделся поприличнее, насколько это было возможно в моих обстоятельствах: наскоро отстиранные джинсы (в рюкзаке у меня были еще тактические брюки с кучей карманов, но я справедливо рассудил, что они в городе будут смотреться более вызывающе, чем потертый бежево-синий символ несбыточных мечтаний американского рабочего класса), фланелевая рубашка в темную клетку, да неизменная ветровка. Ботинки, в которых я прошел через пограничный лес, увы, остались в том злополучном номере отеля в Стамбуле — так что удовлетворился старыми кедами еще из тренировочного лагеря. Кеды мне нравились — такой, знаете, олдскул, да еще и важные воспоминания, но вот бегать в них я больше не хотел. Минут десять трусцой — еще ничего, но если на этом не остановиться, то ноги и спина начинали напоминать о том, что мне уже больше не восемнадцать, а уже целых двадцать семь лет.

В общем, мне бы пройтись по магазинам и закупиться нормальной человеческой одеждой, раз уж я добрался, наконец, до цивилизации, но сейчас было не до этого.

Поехал по старой памяти в район Ковен Гарден — туда со всего Лондона съезжаются и местные, и туристы, чтобы побродить по уютным улочкам, отовариться в стильных французских и японских бутиках, поглазеть на Ролексы и Тюдоры на витрине магазина “Часы Швейцарии” и зайти на завтрак в одну из спешиалти-кофеен.

Даже в будний день тут все равно было полно народу. Чувствовал себя немного неуютно, да и внешним видом выделялся — тут все были красивые, наряженные, и только я один выглядел, будто сбежал с какой-нибудь “гонки героев”. От косых взглядов спасала привитая местным толпами иммигрантов терпимость к ярким индивидуальностям всех цветов и оттенков, а также врожденная нелюбознательность, которой отличались англичане.

Прогулявшись, зашел в кофейню в здании из красного кирпича, вежливо поздоровался с баристами и спустился на нижний этаж. Пока дожидался своего флэт-уайта — московские привычки глубоко укореняются, да, — написал Виктору.

Через пару минут сделал первый глоток отменного кофе, одновременно с этим услышав в трубке голос Виктора.

— Антоша, дорогой, ну как ты там? Я один тут, если не считать Спайка, — подтверждением тому был легкий приветственный лай от его спаниеля, который услышал свою кличку.

Я невольно заулыбался.

— Виктор, так рад тебя слышать, — сказал я. — Не знаю, с чего начать, очень много всего.

— Давай сначала и по порядку, не промахнешься. Я думаю, говорить безопасно, но адреса все же лучше не диктуй.

— Ой, да тут… не поймешь, в общем, но да, не буду. Я в Лондоне, вчера прилетел, жив.

Виктор слушал, не перебивая. Попросил подробнее рассказать о том, как я переходил лес — приключение то еще, даже, кажется, по его меркам.

— Повезло, Антош, — заключил он, и больше не комментировал мое прибытие в Финляндию. Кажется, мы оба поняли, что еще раз такой трюк проделывать не стоило. На кубике с двадцатью гранями двадцатка выпадает далеко не всегда.

Затем описал свою встречу с Соломоном в Стамбуле — на фоне следующей встречи с Сергеем она как будто бы уже не выглядела такой загадочной, как показалась мне в начале, но Виктор заинтересовался. Я прямо видел (хотя бы говорили по аудиосвязи), как он качает головой.

— Все неспроста. Похоже, тут уже не две, а целых три заинтересованы стороны — значит, ставки очень высоки. Будь предельно внимателен.

— А кто это может быть, у тебя есть идеи?

Пауза. Виктор вздохнул. Вот уж редко у меня получалось задавать вопросы, на которые ему не сразу есть, что ответить.

— Нет, Антош, наверное, нет смысла спекулировать. Любопытное имя он себе выбрал, конечно — ну, как-будто намек, да?

Я тоже об этом подумал.

— Но я бы не стал гадать, — заключил он. — Сейчас это не важно. Стоит ли с ним пытаться связаться, вот в чем вопрос? А есть ли у тебя выбор? Кажется, при желании они тебя найдут, уж тем более в Лондоне. Единственные выводы, которые ты можешь сейчас о нем — или тех, кто за ним стоит — делать, должны быть основаны на том, как он себя вел. Остальное — пустые домыслы. Как по-твоему, пытался он тебя запугать? Угрожал? Не обязательно словами, внешний вид, жесты, мимика — тут все имеет значение.

— Нет, тут я уверен, что у него такой задачи не было, — ответил я. — Наоборот, он был вежливым, общался уважительно, даже аккуратно. Может быть, он меня и обманывал, но пытался сгладить дискомфорт.

— А почему ты думаешь, что он обманывал? Ты из Стамбула выехал в итоге? На рейс пропустили? Из Турции улетел?

— Да, но…

— Так ты по делам смотри. Он тебя безопасно вывез из страны, по сути.

— Ох, да тут еще вот какое дело…

Следом я рассказал Виктору о двух незнакомцах в моем номере отеля.

— Вот тебе на, — он, кажется, даже повеселел. — Я как-то упустил из виду, сколько всего с тобой случается по нынешним временам. Ну-ка, давай поподробнее — все интересно.