— Знаешь же эту присказку? — говорил он, — Пассажирам поезда Калининград - Владивосток есть о чем подумать, — и посмотрел на меня выжидающе, пока я пытался подсчитать, сколько должен идти такой поезд, а потом не выдержал и вслед за ним заулыбался. — У меня иностранцы когда спрашивают, откуда я, иногда просто говорю «из Москвы», чтобы не задолбаться объяснять, как это — в России, но и не в России, ибо пятьдесят километров в любую сторону — и уже Европа.

— Да уж, и все таки я считаю, надо как-нибудь к вам туда съездить, — мечтательно произнес я.

За разговорами о том, как он ездил на охоту на кабана («и так мы поняли, что без запасного дробовика там делать нечего!»), как ходил на Эльбрус («там вообще все от везения зависит, сейчас солнце — через пять минут метель, и никакой вертолет тебя не вытащит»), и как летал на Камчатку («ни одного медведя, ни-од-но-го не увидел, это как вообще»), время пролетело, и мы услышали голос капитана, предупреждавшего о снижении самолета.

Мой попутчик повернулся ко мне.

— Ладно, Антон, — сказал он ровным голосом, — с тобой приятно поболтать, и ты вроде хороший парень, но пора поговорить о деле.

— Не понял? — осведомился я.

Но во рту тут же пересохло.

— Да ладно тебе, все ты понял. Но ты неплохо держишься.

У меня пропали все слова. Пассажиры вокруг просыпались, снимали наушники, поднимали кресла, и никто из них не подозревал, что моя жизнь опять рушилась на много маленьких кусочков, а я начинал задыхаться от того, что мне опять не оставляли шансов.

— И? — только и смог что тупо выговорить я, уставившись на собеседника.

Он оценивающе посмотрел на меня и усмехнулся. В моих глазах он видел пустоту — мой мозг будто выключился. Ни одной мысли. Ступор.

— И теперь нам нужно обсудить, как мы спокойно, не привлекая внимания, пройдем контроль, а потом вернемся и улетим прямым рейсом обратно в Москву. Тебя там уже заждались.

— Мы не полетим в Москву, — выпалил я, понятия не имея, что говорить дальше, и какие у меня аргументы. Мозг был по-прежнему отключен — отвечал на инстинктах. Но твердо знал: я не развернусь. Не по своей воле.

Мой попутчик снова усмехнулся, только теперь это выглядело гораздо более зловеще, чем когда он шутил про Калининград.

Шутки кончились.

— Есть какие-то другие предложения?

— Да, есть.

– И какие?

В этот момент ко мне вернулась способность относительно трезво размышлять, и вернулась она с бурлящим потоком идей, гипотез, и предположений. Что из всего этого стоило озвучивать — поди разберись. МГИМОшник хренов… Нас там не учили переговорам, когда рядом сидит…

Кстати, кто?

– Раз мы начали разговор заново, то представься, пожалуйста. Можешь сразу ксиву показать, если тебе так привычнее.

– Ксива моя дома осталась, просрочена уже, — ответил он. Любопытно. — Ладно, ты вроде парень не борзый, но и не трус, я это уважаю. Давай пусть будет просто Cергей — это правда мое настоящее имя.

Он протянул мне руку.

После секундного сомнения, я ее пожал.

Я обнаружил в себе незнакомое доселе чувство: уже привычная мне обида — такая, которую у городского обывателя вызывает все подряд, начиная от задержки доставки пиццы, и заканчивая, скажем, несправедливым увольнением с работы — словом, чувство жалости к самому себе и к невозможности что-то изменить, которое потом вырождается в примирение с новыми обстоятельствами, так вот, эта обида во мне начала трансформироваться во что-то другое, в чувство гораздо более активное, в более сильное, в более… жгучее.

Я вспомнил, как много прекрасных, сильных, самоотверженных людей жертвовали своей безопасностью, чтобы вытащить меня.

Я вспомнил обещания, которые дал им — некоторые вслух, большинство — про себя.

Подумал о том, что я не могу позволить каким-то людям, которых и быть в моей жизни не должно, которые меня не растили, не отправляли в школу, не готовили к учебе в университете, которые никак не помогли мне после смерти родителей, которые для меня вообще ничего не сделали — не могу позволить им отобрать то немногое, что у меня, оказывается, было.

И я почувствовал, как то, что раньше было бы обидой, сейчас становилось яростью.

– Ты вообще представляешь, что происходит, Сергей? Потому что я — нет, и если ты мне сейчас начнешь рассказывать историю про измену родине, то это значит, что ты тоже ничего не знаешь. Но попросить уничтожить чью-то жизнь — так, на всякий случай — это всегда пожалуйста. Так?

Сергей покачал головой, задумавшись над моими словами. В то мгновение я сделал вывод по той информации, которую успел считать, даже подсознательно: попутчик мой был явно не представителем верхушки ФСБ, которая хотя бы понимала, в какой замес я угодил. По моим представлением, это вообще могли знать всего пара человек. У нас же все всегда помешаны на секретности, левая рука не знает, что делает правая — так безопаснее.

Сергей, получается, был оперативником, полевым сотрудником, таким же, как и бойцы группы ОМОНа, которые заходили на мой адрес. Исполнитель, как и они. Причем тот факт, что ко мне отрядили не спецназ ФСБ, а ОМОН, говорил как раз о том, что по каким-то причинам мое дело то ли не хотели придавать дополнительной огласке, то ли на меня просто не хотели выделять ценные ресурсы — видимо, просто не воспринимали всерьез.

И сейчас произошла похожая ситуация. Полковник или генерал за мной не полетит — тут ежу понятно, почему. «Свои» оперативники у ФСБ все сплошь невыездные — федеральная же безопасность, нечего им летать по заграницам, — а на то, чтобы отправить тех, кому можно, и у кого есть нужные документы, требуется время. Даже разведке нужно время на подготовку таких операций. И так как никто не готовился к тому, что меня нужно будет отыскивать в другой стране — меня с самого начала планировали поймать малой кровью — пришлось поднимать старые связи и просить кого-то «по дружбе» еще немного поработать.

Кого?

Например, Сергея из Калининграда.

Я не верил ему на слово, но вполне возможно, что он действительно уже несколько лет как отошел от дел, невыездной срок его прошел, и сейчас он может путешествовать со своим чистеньким загранпаспортом на руках.

Короче, вряд ли ему детально объясняли, кто я такой.

— Прости, дружище, — сказал Сергей, — но у меня нет задачи разбираться, у кого и как сложится жизнь.

— Конечно, нет, — процедил я. — Об этом и речь. И у группы бойцов, которые без предупреждения вломились в дом к парнишке, который всю жизнь честно зарабатывал себе на жизнь и молча платил налоги, ее тоже не было. У государства, похоже, ни хрена такой задачи нет вообще. Ты знаешь, кем я работаю?

— Ну-ну, давай сейчас без угроз, нормально же начали. Ты мне еще про папу-министра расскажи.

— Мой папа и моя мама разбились на чертовом старом МИ-8 где-то рядом с Байкалом, — сообщил я ровным голосом; сил на эмоции у меня не было. — Два года назад. Они всю жизнь работали на это государство, вырастили меня, почти вышли на пенсию, а мне так никто толком и не сказал, что с ними произошло. И папа у меня не был министром, и я тоже никакой не министр, — я простой айтишник, я хожу в коворкинг с макбуком и пью смузи. Я мухи в этой жизни не трогал.

Сергей пожал плечами.

— Родине можно разными способами вредить. Кто-то взрывает дома, а кому-то просто достаточно уметь печатать на макбуке.

Я кивнул.

— Ты прав. То есть ФСБ думает, что я передаю какие-то секреты за границу? Это — та самая измена родине?

— Может быть, и так.

— Я этого не делаю, — я развел руками. — И я не знаю, что еще тут сказать, я не продумывал аргументацию и доказательства, потому что это просто бред. Я работал в айти компании, — я назвал компанию, имя которой было известно каждому, — ты можешь зайти на мой линкедин и посмотреть. И у меня нет никакой секретной информации. Я сам не понимаю, что происходит, Сергей!

Впервые мне показалось, что мой попутчик призадумался над тем, что он услышал. Впервые он как будто всерьез задумался: а есть ли в моих словах правда?