— Я всё поняла, Пётр Алексеевич, — кивнула она, уже с деловым интересом перелистывая страницы. — А когда приступать?

— Я тебе сообщу. А пока — изучай. Завтра я уезжаю в подмосковное имение. Под домашний арест.

— Как арест? — она вздрогнула, и в её глазах мелькнул испуг.

— Не волнуйся. Так надо. Просто изучай материалы. Все вопросы и предложения — записывай подробно. Позже обсудим. Разумеется, другие поручения тоже никто не отменял. Деньги на жизнь есть?

— Есть, — она уверенно кивнула. — Вы же дали премию после последнего дела. Всё положила в банк, чтобы Артур не знал.

— Молодец. Паша! — Я взял пачку кредитных билетов и положил её на стол перед Зоей. — Это — ещё одна премия. Зоя, — я посмотрел ей прямо в глаза, — я рассчитываю на тебя. Не подведи.

— Не подведу, Пётр Алексеевич. Будьте уверены.

— И аккуратней с записями, это секретная информация.

Я кивнул и, не тратя больше ни секунды, вышел.

Аслан сидел за кучера, Паша рядом.

Тронулись. Я откинулся на спинку сиденья, и в голове невольно возникла мысль: не хватает Саввы и Эркена. Привык я к этой проверенной четвёрке. Их молчаливое присутствие, их реакция — это была не просто охрана, а часть моего личного пространства, дававшее то самое глубинное чувство безопасности, которое даже не замечаешь, пока оно есть. Теперь, когда его не стало, спина невольно ощущала холодок. Наступали времена, когда вопросам собственной безопасности следовало уделять большее внимание.

Наконец я узнал великую тайну. Кому покупал подарок Аслан. Наш суровый сын гор был взят тихим приступом помощницей нашей кухарки Груней. Скромная, незаметная девушка.

— Наша кухарка привезла её из деревни к себе в помощницы. Родня дальняя. Их в семье чуть ли не семь детей. — Рассказывал мне Паша.

— Девка ладная, работящая и скромная. Мы когда приехали, она как увидит Аслана, так и шарахалась от него. Аслан однажды вечером проходил через хозяйственные помещения, а там конюх Григорий зажал Груню и тискает в своё удовольствие. Конюх при прежней домоправительнице был, петух гамбурхский. Ну Аслан ему и вдарил между ребер, да и ещё добавил так, что Гриня скрючился. Аслан говорит ему: «Девка не твой, нэльзя трогать. Если снова трогать будешь, рука ломать буду». И пошёл дальше. Гриню Анфиса прогнала. С той поры Груня как мы на кормёжку придем, так она Аслану кусок получше положит, то булкой какой угостит. А с недавней поры, как Аслан свободен, сядут у кухни и молчат. Груня делами занимается, а Аслан молча смотрит на неё.

— Паша, а ты откуда такие подробности знаешь?

— Так я с Асланом в тот вечер шёл. Вот с тех пор и гляжу на их канитель. Аслан наш, хитёр. Два платка Груне подарил, а один кухарке нашей. Теперича и ест вкуснее и ему всегда рады на кухне. — Усмехнулся Паша.

— Дествительно умный ход, — рассмеялся я.

Наш приезд в Юрьевское стал для матери радостной неожиданностью. Её восторг при виде внука невозможно описать словами. Удивительно, но, несмотря на всю её строгость, Дмитрий не отходил от бабушки ни на шаг и, кажется, совсем не обижался на её требовательность. Катя и Ада, наконец, смогли расслабиться и наслаждаться тихой жизнью в поместье.

Усадьба, которой заправлял управляющий Никита, содержалась в образцовом порядке. Он ввёл множество полезных новшеств, а продажа племенного скота прославила наше хозяйство на всю округу. Тихий опрос среди крестьян только подтвердил его высокий авторитет.

Однако хорошее не бывает вечным. Вскоре возникла серьёзная проблема. Увидев, как зажиточно живут наши крестьяне, к нам потянулись мужики из соседних имений — с поклонами и просьбами принять их на жительство. Беда была в том, что просились в основном те, кто сумел выкупиться на волю у своих помещиков — то есть самые сметливые и предприимчивые. Это, естественно, вызывало глухое неудовольствие соседей. Прямо высказывать протесты, зная, кто стоит за поместьем, они не решались, но ропот нарастал. Зависть к достатку и сытной жизни моих людей отравляла жизнь моим соседям. Так уж устроен человек. Чужое всегда лучше, но никто не задумывается: почему?

Наконец-то я смог отбросить все служебные дела и всецело предаться своему волшебному миру. Поездка в Москву — повидать сестру, отвезти на обжиг пять готовых кукол — лишь разожгла во мне творческий жар. По возвращении в имение я наглухо заперся в кабинете, запретив всем и каждому меня беспокоить.

Часы пролетали незаметно в полном сосредоточении. И лишь закончив работу, я отстранённо взглянул на результат и поразился: лица кукол говорили сами за себя. Две первые смотрели серьёзно и строго, а три последние казались озарёнными мечтой и тихой радостью. Без сомнения, в них отразилось моё собственное, меняющееся от напряжения к умиротворению, состояние души.

Любопытство Катерины, тщетно пытавшейся понять причину затворничества, разбивалось о мою стойкость. Я, ссылаясь на секретные документы, охранял свой покой. Тайник с золотом был в порядке — метки не тронуты. Получилось вдумчиво ознакомиться с почтой, изучил доклады, написал письма и стал строить планы, уже чувствуя прилив новых сил.

В подробном докладе Ивана Карловича фон Михена, как в двойном портрете, читаются две натуры. Русское воспитание — лишь тонкий лак, под которым отчётливо проступает врождённая немецкая педантичность, системность мысли и действий. Назначение в Первую экспедицию, поначалу во многом фиктивное, стало для него идеальной средой. Он не просто прижился — он отличился, проявив хладнокровие при задержании революционеров из группы «Свобода и революция». Это привлекло внимание строгого полковника Гессена, который с тех пор не давал агенту покоя, поручая сложные дела.

Его отношения с прусской разведкой наладились. Помощник посла фон Кляйн, человек дела, вернул украденные у фон Михена девять тысяч талеров — жест, который перевёл их контакты из плоскости вынужденного сотрудничества в плоскость взаимовыгодных, почти дружеских. Пруссаки, не доставляя лишних хлопот, жаждали только быть в курсе происходящего внутри Третьего отделения. И фон Михен стал для них этим источником, исправно поставляя отчёты, пересказы, намёки. Нет сомнений, что фон Кляйн, отрапортовав в Берлин о столь ценном приобретении, был щедро обласкан начальством. Сделал такой вывод Иван, обратив внимание на довольное лицо Кляйна и его хорошее настроение. Работа Ивана оплачивалась прилично, учитывая природную скупость немцев.

Прочитал докладную записку Струева. По его наблюдениям, проведённая в Париже акция произвела впечатление на всех — как на тех, на кого была рассчитана, так и на посторонних наблюдателей. Господа революционеры, либералы и прочие недовольные притихли и затаились, стараясь более не высказывать свои программы и мечтания столь демонстративно и громко.

Струеву удалось внедриться в кружок диссидентов Леонида Певцова, примкнув к ним в качестве умеренного социалиста. Основным лозунгом этой группы была мирная передача власти императором народному собранию. Он довольно грамотно определил основные течения и группировки среди русской эмиграции и даже сумел установить контакты с немецкими революционерами.

В своём донесении он также высказал мнение о готовящемся восстании в Германии и во Франции. Струев заверяет, что подготовка идёт самым активным образом, и в том, что оно состоится, у него нет никаких сомнений.

Между прочим, промелькнула у Струева информация, что на собрании он свел знакомство с неким Карлом Марксом. Немецкий эмигрант. Его авторитет и популярность растёт среди определённых революционных кругов. Работает над чем-то фундаментальным, зачитывал товарищам отрывки…

Вот и Маркс нарисовался. Что же делать с таким… перспективным господином? Красивые теории — опасная штука.

Нужно было обдумать и решить этот вопрос не откладывая.

Делиться информацией о готовящемся восстании в Германии и во Франции не имело смысла. Если они не в курсе, так это их проблема. Ослабление и беспорядки в наших интересах. Насколько я помнил их успешно подавили и в Германии и во Франции. Углубляться в эту тему нет необходимости. Следовало хорошо проработать вопрос с поставками хлопка в Россию и организации элитного лечебного пансионата.