И всё это время, сквозь дым и хаос, я видела его. Дарис. Он стоял в дверном проёме, не шелохнувшись. Его лицо было бесстрастной маской. Он не командовал, не кричал.
Он просто наблюдал. Хладнокровно. Выжидающе. Как паук в самом центре своей паутины, зная, что добыча уже в ловушке и осталось лишь дождаться, когда она окончательно запутается.
У Джеймса кончились патроны.
Этот глухой, беспомощный щелчок затвора прозвучал громче любого выстрела, оглушительнее всего происходящего вокруг хаоса. Но он не дрогнул, не отступил ни на шаг.
С низким рыком, в котором клокотала вся его ярость и отчаяние, он что есть силы швырнул пустой самострел в ближайшего стражника, попав тому прямо в забрало. Тот с грохотом рухнул. А в руке Джеймса уже блеснуло лезвие его верного ножа — длинное, узкое, смертоносное.
Его глаза горели тем самым безумием, что я знала и любила, но сейчас в них не было и искры надежды. Только голая, отчаянная решимость идти до конца.
— За мной! — его крик перекрыл грохот боя, и он сделал резкий, яростный выпад вперёд, готовый проложить нам дорогу голыми руками и сталью, если понадобится. Готовый умереть, лишь бы я жила.
И в этот самый миг Дарис, всё так же стоявший в дверях, поднял руку. Но в его изящной, привыкшей к жезлам ладони сверкнуло нечто иное — не магический артефакт, не символ его новой власти.
Это был простой, утилитарный, грубый пистолет. Обычное, бездушное железо. На фоне моих сложных эмиттеров и изощрённой магии это казалось почти примитивным. И оттого — самым страшным. Против этой простоты у меня не было защиты.
Раздался выстрел. Не оглушительный раскат, а короткий, сухой, деловой щелчок. Он не должен был звучать так буднично, так обыденно.
И Джеймс замер. Его могучий порыв вперёд оборвался на полпути, словно он споткнулся о невидимую преграду. Он остановился, и его глаза — эти пронзительные, всевидящие глаза — от удивления распахнулись так широко, словно он увидел нечто совершенно невероятное, чего не мог представить даже в самом страшном кошмаре.
Его взгляд, уже теряющий фокус, с невероятным усилием нашёл меня сквозь клубы дыма. И в нём не было ни боли, ни страха перед концом. Была лишь одна-единственная, бесконечная, всепоглощающая горечь. Глубочайшее сожаление.
Он медленно, почти церемонно, как на параде, опустился сначала на одно колено, потом на второе. И лишь потом его сильное, несгибаемое тело безвольно осело на залитый кровью и пылью пол.
Алое, ядовито-яркое пятно, такое живое и чудовищное, быстро расползалось по груди его тёмной, пропитанной потом рубашки.
Время остановилось, разорвалось на куски. Грохот выстрелов, крики стражников — всё это смешалось в оглушительный, бессмысленный рёв, заполнивший мою голову. Единственным ясным пятном в этом хаосе был он, медленно оседающий на пол.
— НЕТ!
Мой собственный крик разорвал мне горло, вырвался хриплым, чужим воплем. Я не думала, не соображала. Я просто бросилась вперёд, к нему, оттолкнув стражника, не чувствуя ничего — ни страха, ни боли, только всепоглощающую пустоту, которая кричала изнутри.
Я рухнула на колени рядом с ним, скользя по липкому от крови полу. Мои ладони вжались в его грудь, пытаясь заткнуть эту ужасную, предательскую дыру. Тёплая, густая кровь заливала мои пальцы, текла по рукам, окрашивая рукава в багрянец.
— Джеймс… Джеймс, держись, слышишь? Держись! — я бормотала что-то бессвязное, тряся его за плечо, пытаясь вернуть в его глаза жизнь, тот самый огонь, что согревал меня. Его взгляд был прикован ко мне, но он уже затуманивался, уходил куда-то вглубь, теряя связь с этим миром.
Он попытался улыбнуться. Такой знакомой, кривой, безумной улыбкой, что обещала, что всё будет в порядке. Но у него не получилось. Лишь уголки губ дрогнули в слабой судороге.
— Прости… — его голос был едва слышным выдохом, пузырящимся в крови. — Не… уберёг…
Его правая рука, всё ещё сжимавшая рукоять ножа, вдруг разжалась. Пальцы ослабли. Сталь с оглушительным, зловещим лязгом ударилась о каменный пол. Этот звук прозвучал громче любого выстрела в наступившей внезапно, гробовой тишине.
Стражники прекратили стрельбу. Они замерли, образовав молчаливый, сияющий круг. Дарис медленно приближался, его шаги отдавались эхом в звенящей тишине. Пистолет в его руке всё ещё был направлен на нас, но мне было всё равно. Пусть стреляет.
Весь мир сжался до его глаз. До этих тёмных, безумных глаз, которые видели меня настоящую. Которые говорили мне о доверии, о ярости, о странной, неуклюжей нежности без единого слова.
Я наклонилась ниже, почти касаясь его лба своим, закрывая его от этого ужаса своим телом.
— Не уходи, — прошептала я, и голос мой был обрывком, клочком дыма. — Пожалуйста, не уходи. Ты же обещал… обещал помочь мне построить мир…
Он с огромным трудом, будто рука была вылита из свинца, поднял её и коснулся моей щеки. Его пальцы, тёплые и липкие от крови, оставили на коже влажный, багровый след. Его взгляд поймал мой, пытаясь сфокусироваться в последний раз.
— Кларити… — его голос был тише шелеста. — Мой… хаос…
Его грудь, которую я всё ещё пыталась удержать своими ладонями, резко вздрогнула и замерла. Больше не поднималась.
Рука, лежавшая на моей щеке, потеряла остатки силы и безжизненно упала на окровавленный пол. И свет в его глазах — тот самый огонь, что согревал меня в этом ледяном городе, — погас. Просто исчез, оставив после себя лишь пустые, остекленевшие окна.
Он ушёл.
Оставил меня одну. В этом аду, который стал для меня домом только потому, что в нём был он. Снова одну. Только на этот раз одиночество было невыносимым, вселенским, разрывающим душу в клочья.
Я сидела на коленях в луже его крови, его голова тяжело лежала на моих коленях. Во мне не осталось ничего — ни слёз, ни криков, ни даже мыслей. Только всепоглощающая, леденящая пустота, которая выжгла всё дотла.
— Братец… как драматично.
Голос Дариса прозвучал прямо надо мной. Он стоял, глядя на тело Джеймса, и на его лице не было ни торжества, ни печали. Лишь холодное, отстранённое наблюдение.
И тогда я подняла на него глаза. Всего лишь взгляд. Но в нём была вся ярость, вся боль, всё отчаяние, что клокотало во мне. Вся моя сломанная душа, обращённая в ненависть.
— Не смотри на меня так злобно, — сказал Дарис, и его голос был ровным, почти скучающим. Он перевёл взгляд на меня. — Ты сама навлекла на себя и на Джеймса этот… интересный финал.
— Финал? — Слово отозвалось во мне странным эхом.
И вдруг на моих губах, липких от крови и пота, появилась улыбка. Кривая, безумная, не имеющая ничего общего с радостью. Внутри бушевал ад — горе, отчаяние, ярость. И, как вишенка на этом ядовитом торте, одно-единственное, кристально чистое чувство. Желание мстить.
— Финал? — повторила я, и мой голос прозвучал хрипло, но чётко. — Нет, Дарис. Это только начало.
Я впилась в него взглядом, в котором не осталось ничего человеческого.
— Начало твоей смерти.
Я не стала ждать его ответа, не стала смотреть, шевельнутся ли его стражники. Инстинкт, острый и звериный, дёрнул меня с места.
Я вскочила, оттолкнувшись от окровавленного пола, и рванула к запылённому окну. Я не знала, что внизу. Не было ни плана, ни надежды на выживание. Было только одно — бежать. Не дать им забрать всё.
Я прыгнула, и в спину мне ударили выстрелы. Пули просвистели мимо, вонзились в раму.
Падение оказалось недолгим и мягким — я рухнула на каких-то двоих в сияющих доспехах. Раздался хруст, крик. Кажется, у одного подо мной разбилась голова, второй просто лежал, оглушённый. Мне было плевать.
Я поднялась, и острая, рвущая боль в левой ноге чуть не отправила меня обратно в темноту. Нога подломилась, но адреналин был сильнее. Хромая, почти не чувствуя земли под собой, я бросилась в ближайший переулок, в знакомую, спасительную темень.
Я бежала. В наше убежище. В оранжерею. Туда, где меня не найдут. Где я смогу перевязать рану, собраться с мыслями. И с силами.
