Сюжет сегодня был интересный. Рассказывали о подготовке к съемкам советско-британского фильма. Учитывая, что завтра в ночь мне снова придется отправиться в Ленинград, решил зайти к Удилову, узнать, как складывается общая ситуация вокруг концерта и съемок фильма. Скорее всего, сделаю это завтра ближе к обеду, сразу, как разберусь с утренней текучкой.

Следующим утром, только я вошел в кабинет, Даниил положил мне на стол несколько листов распечатки с перечнем похищенных предметов искусства, к которым, по оперативным данным, проявляют интерес наши доморощенные «коллекционеры».

Я поблагодарил Даню и хотел внимательно изучить список, но позвонили из приемной председателя Комитета.

— Владимир Тимофеевич, Вадим Николаевич просит вас срочно подняться к нему, — сообщил помощник Удилова — Иванов.

— Сейчас буду, — ответил я.

Пробежав по диагонали список, я с сожалением вздохнул и положил его в сейф, в ту самую папку, которую мне дал Удилов. Займусь серьезно по возвращении из Ленинграда.

В приемной было пусто. Иванов кивнул в сторону двери кабинета председателя, сделал большие глаза и многозначительно провел ладонью по горлу. Даже интересно, что там должно случиться, чтобы всегда сдержанный и корректный помощник Удилова позволил себе такую вольность?

Удилов был в ярости. Нет, внешне он, как всегда, спокоен и собран, но я уже научился распознавать его настроение по мелким штрихам: губы поджаты чуть сильнее, чем обычно; ноздри слегка раздуты; пальцы отбивают на столешнице пионерский марш, под который обычно на линейках поднимают флаг.

— Что случилось? — спросил я, присаживаясь к столу.

— Случилось то, что я со вчерашнего вечера вспоминаю Сталина и тридцать седьмой год, — Удилов произнес это таким тоном, что впору поежиться — на меня буквально повеяло холодом.

Он подровнял ряд карандашей, взял крайний, сломал его. Выдвинул из-под стола урну для бумаг, бросил в нее обломки. Я молча ждал продолжения, задавать вопросы сейчас бессмысленно. Даже такому матерому чекисту, как Удилов, надо иногда просто выговориться.

— Ситуация, Владимир Тимофеевич, такая, что у меня впервые за долгие годы опускаются руки, — еще один карандаш отправился в урну для бумаг. — Вы смотрели вчера «Актуальный микрофон»?

— Да, сюжет о съемках фильма занял буквально пять минут эфирного времени, — я положил руки на стол, наклонился ближе. — Проанонсировали концерт, сообщили, что он состоится в ближайшее воскресенье.

— Так вот, а мне вчера вечером доложили из Ленинграда — лично генерал Носырев. Сообщил, что они не гарантируют… — Вадим Николаевич снова потянулся к карандашам, но рука замерла на полпути, — обратите внимание на слово — «не гарантируют»… что на концерте не случится антисоветских выступлений. Более того, уверил меня в том, что выступление Джоан Баэз спровоцирует толпу на шествие с требованием свободы узникам советского режима — и прежде всего, Елене Боннэр. Носырев и компания не просто прохлопали всю операцию, они в данном случае выступили провокаторами.

— Уверен, что проблема не только в этом, — заметил я.

— Вы правы, Владимир Тимофеевич, — согласился Удилов. — Буквально перед звонком Носырева разговаривал с товарищем Брежневым. Леонида Ильича одолевают ходоки с просьбами… и даже с требованиями отменить и концерт, и съемки. Первым прилетел Романов, за ним Демичев поменял свою позицию на сто восемьдесят градусов. Заявил, что на него надавили, а сейчас он готов отменить все, цитирую буквально: «ради безопасности простых советских людей, которые вместо концерта получат антисоветскую провокацию».

— Демичев всегда переобувается на лету, — заметил я. — А Романов слишком по-хозяйски себя ведет. Вы же знаете, Вадим Николаевич, что каждый партийный руководитель региона — любого, в нашей стране — метит в Москву. Тот же Романов с одной стороны полный хозяин области и ничего без него не может произойти — все под его тотальным контролем. Для дальнейшего карьерного роста, в его области должна быть красивая картинка. И с другой стороны любая угроза этой «картинке» — угроза лично Романову. Не удивительно, что он развил такую бурную деятельность. Но, как мне кажется, он немного увлекся.

— Увлекся не только он. Ещё Джоан Баэз отличилась. После того как концерт разрешили, она в Питер приехала. Порепетировать, на красоты посмотреть, с людьми пообщаться, — третий карандаш полетел в корзину, а я отметил слово «Питер». Удилов пользуется жаргонными словами только когда сильно зол. — Не знаю, с чьей подачи, но вчера она покупает билет, прилетает в Москву и встречается… Как ты думаешь, с кем?

Я усмехнулся:

— Здесь даже гадать не надо — с Андреем Дмитриевичем.

— Ты прав, — кивнул Удилов. — Первым делом с нашим «опальным» Нобелевским лауреатом встретилась. Так вот Джоан — девица впечатлительная и подпала под его обаяние. Пообещала дать ему слово на концерте и спеть вместе с ним «We will overcome» — «Мы преодолеем». Вели её спецы из ленинградской наружки и докладывали напрямую Носыреву, а тот, минуя меня, Романову. Собственно, после этого Романов к Брежневу и помчался. Дльше как снежный ком понеслось: «не запретили концерт»… «пустили козла в огород, а они вон какую провокацию готовят»… «срочно запрещать»… «контракты расторгать несмотря на неустойки, а всех иностранцев, участвующих в концерте, выслать из страны»… Тогда Леонид Ильич пригласил Цвигуна и меня.

— Дайте-ка угадаю, — сказал я, пока Удилов молчал, наливая в стакан воду из графина. — Цинев предложил привлечь силы внутренних войск, отменить увольнительные курсантам и перевести их на казарменное положение. Концерт все-таки провести, но очень ограничить чисто зрителей. Так же не удивлюсь, если он потребовал выслать Боэз из страны. Сильно ошибся?

— Нет, буквально слово в слово все то, что сказал Цинев. Но проблема не в этом. И даже не в том, что Носырев серьезно нарушил субординацию, не сообщив мне о своих действиях. Особенно о том, что ленинградская наружка вела Боэз в Москве и при этом никак не контактировала с московской — этим УСБ займется после концерта.

Я кивнул и удержался от того, чтобы потереть руки. Поставить генерала Носырева на место давно пора.

Щелкнул, сломавшись в руках Вадима Николаевича еще один карандаш.

— То, что они не сообщили мне о встрече певицы с Сахаровым и о содержании их разговора, — продолжил он тем же спокойным, бесцветным голосом, — это вообще за гранью моего понимания. А вот то, что эта информация, минуя меня, попала к Романову — это уже открытый вызов. Я узнал о встрече Боэз с академиком Сахаровым уже у Леонида Ильича в кабинете — от Григория Васильевича. И теперь сложилась ситуация цугцванга. Если концерт провести — беспорядки гарантированы. Если запретить — тоже. И я впервые не знаю, как выйти из этого положения. В первую очередь потому, что противодействуют не отдельные личности, а система…

— Вы правы, Вадим Николаевич, может быть любой сюрприз со стороны любого ленинградского чиновника. Но если дело в Джоан Боэз, то думаю, здесь проблем не должно быть. Она женщина романтичная, даже, я бы сказал, восторженная. Сентиментальность ей тоже не чужда. Мне кажется, достаточно будет просто показать ей настоящее лицо лже-Боннэр. Она в Ленинград как возвращается?

— На красной стреле, — ответил Удилов. — Мы сделали так, что поедет в одном вагоне с вами. И сейчас свяжитесь с нашим следственным управлением. Найдите Головачева. Петр Николаевич занимается перебежчиками, коллаборантами и вот такими оборотнями, как лже-Боннэр. Думаю, он поможет тебе с материалами по Постниковой. Будет чем мотивировать Джоан Боэз.

— Отлично. Остается просто не допустить Сахарова на сцену перед большим скоплением народа. Еще лучше, чтобы его в Ленинграде не было вообще, — я встал, пожал Удилову руку, прощаясь. — Не волнуйтесь, все будет хорошо. Сахаров под подпиской о невыезде. Если он попытается покинуть Москву, вы его можете просто задержать.