— А чему ты радуешься? Это же не ты генералом стала? — не спустила ей Таня.

— Зато я стала генеральской дочкой! — заявила Лена и показала сестре язык. Обратил внимание, что язык был в чернилах и рассмеялся. Аська вцепилась в штанину и с рычанием попыталась вырвать клок. Легонько щелкнул ее по носу.

— Девочки, заберите собаку и попрошу минут десять тишины. Мне надо сделать несколько важных звонков.

Я прошел в кабинет, сел за массивный письменный стол и пододвинул поближе телефонный аппарат. Набрал номер.

— Алло? Миша, добрый вечер! Это Медведев беспокоит. Владимир Тимофеевич. Да. Слушай, тут такой вопрос… Ты не помнишь никого странного при Хрущеве?

— Конкретно, где? В Девятке или вообще? В окружении? — уточнил Солдатов. — В окружении чудаков хватало, мягко скажем, чудаков, — он засмеялся.

— А кто-то по имени Симон, или фамилии Симонов был? Или Сапожников?

— Был один такой. Фамилию сейчас вряд ли вспомню, не уверен, что именно Сапожников. Очень неприятный тип. Крайне неприятный. Как у нас говорили, «специалист по полутемным делам». Да он у меня, кажется, где-то на общем фото есть.

— Завтра сможешь привезти на смену? Я буду на конференции, во Дворце съездов, надо пересечься. Кстати, все, что о нем сможешь вспомнить, запиши. Ты не знаешь, где он сейчас может быть?

— Я адрес его матери знаю, — ответил Солдатов.

— И где она живет? — поинтересовался я.

— В Кащенко она живет. В палате с мягкими стенками…

Утром я сидел рядом с пустым креслом. Удилова на конференции не было. Оно и понятно, работа прежде всего. Мне тоже было совершенно жаль бессмысленно тратить время. Можно подумать, что когда-нибудь голосование что-то решало. Голосование — это во все времена абсолютно регулируемый процесс.

Впрочем, не всегда все шло гладко: во время катаклизмов, когда ослабевал контроль за работой выборных органов, были возможны случайности, как, например, во времена перестройки. Тогда, не помню в каком году, было сметено абсолютно все руководство творческих союзов и на их место пришли абсолютно случайные люди, которые сами тяготились полученными полномочиями. Неплохие писатели с бойким пером оказались нулевыми администраторами. Но — это один из редких случаев, когда пущенный на самотек процесс выборов привел к совершенно неожиданным и, как позже оказалось, совершенно разрушительным последствиям.

Партийная конференция, да, впрочем, и любая — это довольно скучное мероприятие. Основная задача — не заснуть. По крайней мере так было раньше. Но на этой конференции было на удивление оживленно. Докладывали практически без бумажек, без славословий в адрес партии и ее «ленинского руководства». Люди говорили о наболевшем, о насущном, о необходимом. И делились тем, чего удалось добиться, что нового произошло в жизни их коллективов.

Признаюсь, не ожидал такого и был удивлен. Впервые партийное мероприятие подобного уровня вышло из строгих рамок регламента.

Я наблюдал за Леонидом Ильичом. Брежнев, насколько я помню по своей прошлой жизни, на съездах апатично дремал. Сейчас же он с интересом слушал докладчиков, делал пометки в блокноте, задавал вопросы, когда докладчик заканчивал говорить.

Когда в перерыве пошел встретиться с Солдатовым, за спиной услышал чей-то негромкий разговор:

— Надо же, как Леонид Ильич ожил! А рассказывали, что он вообще не сегодня, так завтра умрет и уже вообще ничего не соображает. Что за него помощники все решают. Вот и верь после этого людям. А ведь серьезные должности занимают!

— Никогда такого не было, и вот опять! — ответил собеседник и добавил:

— Надо же думать, что понимать!

Я запнулся, запутавшись в собственных ногах. Но удержал равновесие и оглянулся. За мной шли Примаков с Черномырдиным. Надо же, оказывается уже в семьдесят восьмом году Черномырдин был родителем «афоризмов». Вообще-то я ему сочувствовал. Такое бывает, когда большая мысль очень неглупого человека пытается пробиться через через его врожденное косноязычие.

Примаков Евгений Максимович был гораздо моложе, чем я его помнил по прошлой жизни. А Черномырдин, эдакий плотный живчик, ничем не напоминал того солидного премьер-министра Российской Федерации, каким он станет в будущем. Впрочем, в этом «будущем» вряд ли…

Тут моё внимание отвлекли гитарные аккорды и чьи-то веселые голоса затянули:

— БАМ. БАМ! БАМ — БАМ!!! — молодые ребята в стройотрядовской форме защитного цвета пели в фойе.

К ним подбежал коротко стриженный молодой человек в костюме-тройке и торопливо заговорил:

— Товарищи, товарищи, вы же сюда пришли, чтобы обозначить присутствие. Вам же еще выступать, вам же еще приветствовать делегатов конференции…

— Эхом откликнутся рельсы! — хором грянули они в ответ.

Рядом с ними парень растянул трехрядку и с ухарским задором запел:

— Мы Америку догоним на советской скорости…

Черномырдин, стоявший рядом, поморщился и подошел ближе к «выступающим».

— Да как ты, товарищ, играешь⁈ Дай на секунду гармонь, я тебе покажу!

И, забрав у растерявшегося певца инструмент, выдал такую заливистую мелодию, с переходами и переборами, что стоявшие вокруг зааплодировали.

— Товарищи, товарищи… — пытался урезонить стихийно вспыхнувший концерт распорядитель, но его перебил Леонид Ильич.

Неожиданно возникнув над субтильным молодым человеком, он положил ладонь ему на плечо и сказал:

— Не мешайте, пусть поют. Сегодня можно. Сегодня праздник у партии.

Брежнева тут же окружили делегаты. Я моментально напрягся — сработали инстинкты телохранителя. В два шага оказался рядом и встал так, чтобы прикрыть возможный сектор обстрела.

По плечу похлопали крепкой рукой и я услышал голос Солдатова:

— Володя, не напрягайся ты так. Мы же тоже работаем, — сказал он.

— Извини, Михаил, на автомате получилось.

Тот понимающе усмехнулся.

— Да что извиняться. Сам, когда из армии, из роты почетного караула пришел на гражданку, три месяца строевым шагом ходил. С отмашкой рук, — он усмехнулся. — Все мама-покойница переживала, Говорила, мол, Мишенька, ты теперь всегда так ходить будешь, как по красной площади? Все переживала, что соседки смеются.

— Фото принес? — тихо спросил я.

— Сейчас Леонида Ильича проводим и отдам. Если хочешь, помоги по старой памяти, подстрахуй, — ответил Солдатов.

Сквозь кольцо молодых делегатов протиснулась пожилая дама с коротко стрижеными седыми волосами, в солидных коричневых очках на длинном носу.

— Неужели это вы, Леонид Ильич? И вот так запросто с людьми разговариваете? Вот помню, Никита Сергеевич, хоть и изображал из себя демократа, никогда вот так, запросто с делегатами не общался.

— Клавдия Петровна, ну что бы, — Леонид Ильич приобнял даму за плечо. — Я же вас еще по работе в Днепропетровске помню. Как же мне с вами не поговорить? — Он улыбнулся. — Товарищи, у нас еще полдня заседаний, не забудьте пообедать, — и он, тепло улыбнувшись, пошел в свой кабинет.

Я направился следом, по привычке прикрывая спину. Лавировал между людьми, аккуратно отодвигая их в сторону. Азы работы телохранителя — ни в коем случае не вызвать неудовольствие людей, которые хотят пообщаться или поприветствовать Генсека. И в то же время не допустить покушения. Даже здесь, в святая святых — в Кремле.

За спиной продолжался импровизированный концерт. Черномырдин рвал меха и пел хорошо поставленным баритоном:

— Летят утки, летят утки, летят утки, два гуся…

— Мы Америку догоним, перегоним… — продолжил кто-то почти фальцетом, но Черномырдин, сообразив, что нецензурная концовка частушки сейчас не к месту, перекрыл «подпевалу»:

— … перегоним в два прыжка!

— Молодец, выкрутился, — от души рассмеялся Леонид Ильич, не сбавляя ходу. — Кто такой? — поинтересовался он и Александров-Агентов тут же доложил:

— Черномырдин Виктор Степанович, директор Оренбургского газоперерабатывающего завода.