— Я не случайно выделил выступление Петра Мироновича, его успехи не остались незамеченными. Считаю своим долгом отметить, что именно такие люди, как Машеров, в будущем способны достойно продолжить дело партии, дело всех нас. Я вижу в нём не просто хорошего управленца и партийного лидера, а человека, способного продолжить тот курс, которым мы с вами идем все эти годы.

Зал замер. Я мгновенно ощутил, как изменились эмоции некоторых присутствующих. Сосредоточившись, начал «прослушивать» мысли тех, чьи лица казались мне наиболее напряженными.

Первым моё внимание привлек Алиев. Он мысленно уже прикидывал, что может сделать для Азербайджана. То, что сказал Машеров так же вызвало одобрение Рашидова. Шараф Рашидович уже прикидывал, как дать больше выгодных «задач» Самаркандским кланам и как «немножко» задвинуть Наманганских.

Я усмехнулся, похоже «хлопкового дела» не избежать, но уже без Гдляна и Иванова. Это к лучшему.

После Машерова на трибуне появился первый секретарь Ростовского обкома КПСС. Эдакий классический типаж куркуля, кулака. Глядя на него, по другому и не скажешь, если не знать о том, что это кандидат экономических наук, Герой Социалистического труда и почетный гражданин города Ростова и далее, далее, далее.

— Я, конечно, понимаю, в Белоруссии пахотных земель не так и много, болота да поля небольшие среди лесов. Там может и можно что-то организовать маленькое, небольшое. Клюкву на болотах собирать, или картошку выращивать… А у нас на Югах говорят: если раскрутить сковороду с картошкой, она вот прямо на Белоруссию покажет. У нас на Югах земли — чистый чернозем, хоть на хлеб мажь, и что, думаете я позволю, чтобы все это захапали, разделили и угробили какие-то куркули?

В зале послышался смех, но в основном у смеющихся мысли были примерно такими же как у меня: «Это он о себе говорит?»

Он выдержал паузу, потом громко выдохнул:

— Да ни в жисть!

В первый день Пленума старались дать выступить всем желающим. Регламент был десять минут на выступление. Хотели сделать по пятнадцать, но «любители поговорить», такие как Шараф Рашидович и Гейдар Алиевич «съели» по сорок минут каждый. Что интересно, кроме славословий и тонкой восточной лести ничего конкретного ими по сути так и не было сказано.

В какой-то момент на трибуну вылез — тут даже можно сказать «ужом пролез» — комсомольский вожак «ивановских ткачих». Вообще-то он руководил комсомольцами настоящей махины тяжелого станкостроения — Ивановского станкостроительного завода, но я его уже мысленно окрестил так вот.

Семченко прокашлялся в микрофон и бодро произнес:

— Товарищи, я недавно был избран кандидатом в Центральный Комитет и это мое первое выступление! Поэтому попрошу не судить меня строго. Все для меня впервые, все для меня в первый раз! Хочется сделать очень многое, хочется привнести в… — он сделал паузу, совершенно неуместную в этом контексте, даже театральную и половина из присутствующих недобро подумали: «Он намекает на престарелый дом?»…

— … в эти почтенные стены! И я рассчитываю на вашу поддержку, товарищи! Особенно, на вашу, уважаемые наши работники силовых органов! — смотрел он при этом прямо на меня. — Я, конечно, понимаю, что ваша служба и опасна, и трудна, но…

Еще одна ошибка. Если пытаешься подлизываться, не стоит выражать свое «но». Краем глаза я заметил, как Удилов хмурится. Взяли на заметку, пока лишь на заметку.

Семченко, осознав, что ляпнул что-то не то, сосредоточился в своей речи исключительно на молодежной политике, но его уже никто не слушал.

Как только Леонид Ильич объявил очередной перерыв, большой Кремлёвский зал постепенно начал пустеть. Люди, переговариваясь, потянулись к выходу.

Леонид Ильич поднялся из кресла медленно, неторопливо, словно давая понять, что спешить ему уже незачем. Вокруг него мгновенно образовалось свободное пространство — Генсек не любил, когда кто-то слишком близко толкался возле него.

Он негромко произнёс:

— Пойдемте, товарищи, пора подкрепиться.

Кремлевская столовая встретила нас привычным ароматами свежей выпечки, горячего борща и нежного мяса.

В 1978 году Кремлевская столовая, обслуживающая высшее руководство СССР, функционировала по системе самообслуживания. Посетители выбирали блюда на линии раздачи, расплачивались в кассе и самостоятельно уносили еду к столам. Официанты в зале отсутствовали, что соответствовало общепринятой практике советских столовых того времени.

Однако для высокопоставленных лиц, таких как члены Политбюро, предусматривались особые условия. В некоторых случаях для них организовывались отдельные залы с улучшенным обслуживанием, где официанты могли подавать блюда непосредственно к столу. Это было скорее исключением, чем правилом, и зависело от конкретного мероприятия или статуса посетителей.

Как только мы вошли в столовую, Леонид Ильич остановился у входа, окинул взглядом очередь, выстроившуюся вдоль линии раздачи. На секунду он замешкался, явно размышляя, стоит ли идти и ждать вместе со всеми, или же лучше подождать, пока толпа немного схлынет.

Вдруг из глубины зала к нам поспешил администратор столовой — подтянутый мужчина средних лет, в строгом чёрном костюме и с вежливой улыбкой на лице. Он приблизился, едва сдерживая волнение, и негромко обратился к Генсеку:

— Леонид Ильич, товарищи, добрый день! Пожалуйста, не стойте в очереди, сегодня очень много гостей, будет неудобно толпиться. Мы специально для вас приготовили отдельный столик. Пройдемте, официант сейчас вас обслужит.

Леонид Ильич сделал вид, будто слегка удивлён, и с лёгкой улыбкой покачал головой, отвечая мягко и по-простому:

— Да что вы, дорогой мой, я такой же, как и все. Ничего страшного, постоим вместе с товарищами, не переломимся.

Администратор, заметно занервничал, попытался возразить ещё убедительнее:

— Леонид Ильич, ну зачем же вам стоять в очереди, когда уже всё готово? Прошу вас, товарищи, не создавайте неудобств ни себе, ни другим.

В этот момент генерал Рябенко, слегка прихрамывая, сделал шаг вперёд и осторожно обратился к Генсеку:

— Леонид Ильич, может, всё-таки присядем? У меня сегодня что-то нога разболелась, погода, наверное, меняется, вот и рана снова напомнила о себе. Если вы не против, давайте не будем мучиться здесь в очереди, а то я, честно говоря, еле стою.

Брежнев внимательно взглянул на Рябенко, глаза его слегка потеплели, и он кивнул с тихим согласием, словно понимая, что генерал немного лукавит ради него:

— Ну что же, если так, то конечно. Пойдёмте, товарищи, не будем Александра Яковлевича мучить.

Администратор с явным облегчением повёл нас к приготовленному столику в тихом уголке столовой, подальше от основной толчеи. Здесь нас уже ожидал официант, который быстро и профессионально начал принимать заказы и разносить блюда, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.

Усаживаясь за столик, я отметил про себя, что Леонид Ильич всё же выглядел слегка довольным таким развитием событий, хотя и пытался этого не показывать. Он любил чувствовать себя простым человеком, но с годами комфорт и внимание всё больше входили в привычку, становились частью его жизни. А я, наблюдая за всеми этими мелкими деталями, не мог не улыбнуться про себя, зная, насколько естественной была забота Рябенко о своём друге, и как умело генерал использовал старую рану, чтобы избавить Леонида Ильича от лишних хлопот.

Удилов наклонился ко мне и тихо сказал:

— Владимир Тимофеевич, вы что-то последнее время перестали видеть сны. Ничего такого не снилось? — он внимательно посмотрел на меня и добавил:

— Полезного?

— Снилось. Но такие сны за столом лучше не рассказывать, — так же тихо ответил ему. — Аппетит пропадет.

Брежнев медленно сел за столик в углу, откуда был хороший обзор на весь зал. Рядом с ним, естественно, расположился Машеров. Напротив него устроился Кунаев.

— Леонид Ильич, разреши, я тут с тобой решил присоседиться, — и он улыбнулся — невесело, со вздохом.