Я кивнул и ответил:

— Именно это мне и нужно.

— Вялотекущая шизофрения — это, честно говоря, абсолютно ваш диагноз.

— В смысле? — я удивленно поднял брови — заявление недвусмысленное, даже не знаю, как реагировать на него.

— В смысле вашего ведомства. Этот диагноз можно поставить любому человеку. Абсолютно любому, на кого пальцем покажут. И его ставили, обычно, по просьбе органов. И вот здесь я вижу именно этот диагноз. Передана на поруки сыну, Демьянову Анисиму Фомичу, пятнадцатого января тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

— То есть реальных проблем с психикой у женщины не было? — на всякий случай уточнил я.

— Я вам этого не говорил. И того, что я бы с удовольствием понаблюдал за ее сыном, я тоже вам не говорил. Мне пришлось один раз с ним столкнуться, — врача передернуло.

— Можно подробнее? — попросил я.

— А что тут говорить? Тут в двух словах и не расскажешь. Типичный психопат. Хоть это и неэтично, и не профессионально, но я с ним беседовал примерно с полчаса. Этого хватило. Абсолютное отсутствие эмпатии. Он в принципе не понимает, что такое чувства, что такое боль. Кстати, когда он пил чай, ожидая, пока его мать соберут, медсестра… да вы ее сегодня видели, очень впечатлительная особа. Она так же на стук двери вздрогнула и опрокинула на него чайник только что заваренного чая. Этот Демьянов даже не поморщился. Когда я впрямую спросил, не нужна ли ему помощь, он ответил, что совсем не чувствует боли.

— Психопат значит? — я нахмурился.

— Вообще-то мы стараемся не употреблять слово «психопат», — слегка поморщился главврач. — В диагнозе я бы поставил «Диссоциальное расстройство личности». Впрочем, я разговаривал с ним всего тридцать минут, но этого хватило, чтобы вспомнить давнюю историю…

Врач задумался на секунду, потом продолжил:

— Я с этим человеком встречался раньше. Его привозили на освидетельствование перед судом. После драки в ресторане. Лет за пять до того, как я стал главным врачом в этой больнице. Вообще беседовал с ним полчаса. Но за эти полчаса он стал для меня воплощением этой самой психопатии…

Врач замолчал, посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул и заговорил быстро, будто выплескивая наболевшее:

— Все было технически… как бы это сказать? Безупречно, что ли? Да, технически безупречно. Первые пять минут этот Демьянов казался самым милым человеком на свете. Четко изложил жалобы на бессонницу и стресс, говорил о нарушении своих прав при задержании и госпитализации, цитировал статьи — логично, убедительно.

Врач прошел к окну, открыл форточку и совершенно не в тему сказал:

— Весна…

— Так что дальше с Демьяновым? — поторопил его.

Тратить время, находясь в психбольнице, мне не хотелось. Ни одного лишнего часа. Да что там часа, ни одной лишней минуты.

— Да-да, — кивнул главный врач. — Первые пять минут он казался самым адекватным человеком на свете. Четко изложил жалобы… Впрочем, повторяюсь… — он вернулся к столу, присел на краешек стула и уперся локтями в столешницу. — Представьте, перед вами сидит слишком нормальный человек, как бы чересчур нормальный. Голос ровный, речь грамотная. Весь такой правильный, что ли. Но именно эта правильность выглядит неестественной. Понимаете?

— Я понимаю, — кивнул в ответ на его вопросительный взгляд.

— В его глазах, когда он говорил, не было ни отсвета чувств. Ни тепла, когда улыбался, ни тревоги, вообще ничего. Пустота. Прикрытая глянцем социальной приемлемости… Потом я затронул обстоятельства его… гм… правонарушения. Он разбил стеклянный фужер о голову официанта. Он объяснил это в протоколе «недостаточно почтительным взглядом» последнего. Я спросил, что же такое по его мнению почтительность и каким должен быть обслуживающий персонал?

— И что он вам ответил? — я уже представлял, с чем столкнусь, но все-таки было интересно дослушать врача.

Главврач тяжко вздохнул, потом продолжил уже совсем устало:

— В этот миг с ним произошла метаморфоза. Логика по-прежнему оставалась в его словах, даже, пожалуй, усилилась. Но полностью оторвалась от человечности. Он анализировал свой поступок как тактическую задачу: «Я продемонстрировал немедленную и наглядную корреляцию между неуважением и физической болью. Это наиболее эффективный метод воспитания прислуги»… Понимаете, прислуги⁈

— Прошу прощения, тут сейчас не до личных оценок, — остановил его. — Давайте ближе к делу, — я посмотрел на часы, в контору сегодня уже не успею, что очень не здорово.

— Представьте, человек разбил посуду о голову другого человека — будучи трезвым, внешне вменяемым. И сидит напротив вас и мотивирует свой поступок так: «Шум, который подняли окружающие, был иррационален. Они эмоционально среагировали на внешнюю форму, не поняв сути дисциплинарного воздействия». Представляете?

— Да. Представляю. Он говорил о человеке, которому нанес травму, как об объекте. — я усмехнулся. — Объект воздействия.

— Да-да-да. Ни тени сожаления, страха, стыда. Ничего. Просто холодная интеллектуальная оценка эффективности его «метода». Когда я попытался обратить его внимание на чувства пострадавшего он совершенно искренне не понял вопроса. Абсолютный разрыв между интеллектом и эмоционально нравственной сферой.

— Как вы здесь сами с ума не сходите? — невольно посочувствовал врачу.

— С трудом, уважаемый, с большим трудом. Но… — он хлопнул ладонями по столешнице и быстро, почти речитативом, закончил:

— Демьянов уловил, что его холодная рациональность на меня не действует и включил совсем другую программу. На его лице появилось выражение искусственной, виртуозно смоделированной печали. Он сказал: «Доктор, я пожалуй, понимаю, что нуждаюсь в помощи. Иногда во мне просыпается что-то темное. Мне страшно». Голос его дрогнул просто с идеально выверенной дрожью. Но глаза его при этом оставались наблюдающими, оценивающими. Как будто он пробовал на прочность мой профессионализм и прочность моей психики. На самом деле он не чувствовал страха. Он симулировал его. И даже не для суда, для меня — просто увидел возможность развлечься. Как-то так вот, извращенно.

— Итак, резюмируем, — я решил направить разговор в нужное мне русло. — Мы имеем дело с…

Врач перебил меня, продолжив фразу:

— … с глубоко дефективной личностью. И лечить таких бесполезно. Абсолютно. Лекарства снизят агрессию, но не заполнят пустоту. Не создадут ничего там, где должны быть совесть и сочувствие. А психотерапия для него лишь набор техник, которые нужно изучить, чтобы можно было лучше манипулировать. Он безупречно логичен в своем бесстрашии и отсутствии границ.

— Да простит меня Бог и Гиппократ, — он многозначительно посмотрел мне в глаза, — но этого человека я бы не стал оставлять в живых, если бы его жизнь оказалась в моих руках. Вот так как на вас смотрел на него и думал примерно то же, что и сейчас: «Да что ж тебя мамка в ногах не удавила». Господи прости…

Он вздохнул, прикрыл глаза ладонью.

— Простите, наверное, мне нужно на пенсию. Эмоциональное выгорание…

— Да понимаю, — ответил ему, подумав, что на моей работе тоже зачастую несладко.

— Владимир Тимофеевич, чего бы не касался вопрос вашего взаимодействия с этим Демьяновым, важно, чтобы вы понимали, с кем имеете дело. Он убьет без малейших раздумий. Без эмоций — просто потому, что посчитает это нужным. И будет при этом так же логичен, так же эмоционально безжизнен и так же опасен в полном отсутствии моральных норм и каких-то границ.

Главный врач в психбольнице, которая в головах советских людей ассоциировалась чуть ли не с тюрьмой, что, впрочем, было недалеко от истины, посмотрел на меня как-то даже виновато и сказал:

— Владимир Тимофеевич, простите за долгую речь. Наверное, нужно было выговориться. Такие пациенты, как этот Демьянов, просто выветривают, что ли, профессиональную отстраненность и оставляют мерзкое послевкусие на долгие годы… Послевкусие беспомощности, что ли? Невыход из пациента…. Диагноз. Да-а-да, диагноз и причина для больничного листа… Видите ли, мы лечим страдание. В полном смысле этого слова. А у этого Демьянова нет страдания. У него есть только цель. И мы — психиатры — для него либо препятствие, либо инструмент.