— Свет, не психуй, — попытался успокоить ее, но с тем же успехом мог бы попросить кипящий чайник не фыркать.

Она вздохнула, отвела взгляд.

— Ну что ты раздуваешь из мухи слона, — пробормотала уже потише.

Я быстро прошел в прихожую, достал из кармана пальто письмо, пришедшее утром на работу. Вынул оттуда лист с угрозой и, развернув, положил перед женой.

— Что за шутка? — скривилась Светлана, отбросив от себя «аппликацию».

— Эта шутка пришла мне на работу буквально за пять минут до того, как Николай, которого я отправил привезти вас, отзвонился и сказал, что вас увезла неизвестная машина с неизвестным водителем. Света… — я вздохнул, — пойми ты наконец, где я работаю. Я разве многого от тебя прошу? Просто позвонить. Просто сообщить. Просто для того, чтобы я знал, где ты. Разве это сложно?..

Я не ожидал, что даже такую мягкую просьбу Светлана воспримет в штыки. Она напряглась, губы сжались.

— Я не ребенок, Владимир, — сквозь зубы произнесла Светлана, продолжая упираться. — Водитель показался мне надежным. И я не обязана тебе отчитываться за каждый свой шаг!

— Это не вопрос отчета, Света! — я поставил кружку, чай расплескался по столику. — Речь о наших детях. О их безопасности. Здесь должны быть правила. Железные. Если за рулем не наш водитель Николай, то мы ставим в известность друг друга. Всегда. Без исключений.

Она молчала, глядя на темное пятно пролитого чая, расползающееся по скатерти. Казалось, жена вот-вот расплачется, а мне этого совсем не хотелось.

— Понимаешь, — сказал я уже тише, — мир не становится безопаснее. И моя тревога — это не желание тебя контролировать. Если ты не пойдешь мне навстречу, придется приставить к вам постоянную охрану.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Буду сообщать. Охрану точно не надо приставлять…

Спать легли в одну кровать, но будто в разные комнаты. Она на своем краю, а я на своем. Я не спал. Светлана тоже долго ворочалась с боку на бок, но скоро усталость взяла свое и она тихо засопела.

Я лежал, разглядывая потолок и думал о Вольском.

Не о нем в частности, а вообще — о тех людях, которые возомнили себя кукольниками и полагают, что дергают за ниточки. Или представляют людей фигурками на шахматной доске и двигают вперед одни, сшибая щелчком с доски другие.

Что движет ими? Что движет теми людьми, которые просто спят и видят Советский Союз, втоптанный в грязь? Почему они начинают работать с врагом, идут на контакт с американским ЦРУ и британским МИ-6? В голове снова и снова прокручивался вчерашние мысли о Вольском, о природе зла, о тех странных изломах человеческой психики, что превращают обычных, казалось бы, людей в монстров.

Фрейд со своим Эдиповым комплексом, конечно, все упростил. Всегда казалось, что дело тут не в отце как таковом. Вспомнил обычную детскую песочницу. Всегда в ней находятся дети, которые с каким-то особым, тихим удовольствием ломают чужие куличики, рушат замки. Это с самого детства в человеке прорезается — либо ты созидаешь, либо получаешь наслаждение от того, что можешь все это обратить в пыль.

Но вот что смущает: разрушить — это полдела. Надо же потом строить что-то свое. А что может построить такой человек? Всегда что-то украденное, чужое, но вывернутое наизнанку, как протест против того, против чего он бунтовал. Фашизм как извращенный ответ на отцовский коммунизм. Дикий капитализм Вольского — как плевок на идеалы его отца-чекиста. Всегда противоположность, всегда отрицание.

Мотив можно как-то понять, в нем есть своя искаженная логика. А триггер… — это просто щелчок. Срыв предохранителя. У маньяков так и бывает. Был отец нации — грозный, но справедливый отец-бог. А потом на его место приходит какой-то лысоватый, напыщенный «отчим» с дурацкими кукурузными шутками. И этот новый начинает тебе доказывать, что твой бог — преступник и тиран. Любой подросток взбунтуется. А если этот подросток — гениальный и циничный ум?

И тут до меня дошла простая и страшная вещь. Человек не может жить без идеала. Без фигуры, на которую он равняется. Христос, Пророк, Ленин, Сталин, тот же Гитлер — неважно. Важно, что это некий стержень, который держит всю конструкцию личности и общества. И когда этот стержень ломают — ломаются и все сдерживающие начала. Социальная ткань рвется, и из всех щелей выползают наружу спрятанные страхи, фобии, неврозы. И маньяки. Их становится в разы больше.

Каждый раз, когда в стране начинают сносить памятники и крушить старых кумиров, будь то девяностые или наши дни, — будь добр, жди всплеска немотивированного, жестокого безумия. И никакая милиция, никакие психиатры с ним не справятся. Потому что лечить надо не последствия, а причину. А причина — в той зияющей пустоте, что образуется на месте выкорчеванного общественного идеала. С этими вещами шутить нельзя. Их крушение всегда оплачивается кровью…

Наконец-то заснул. Почему-то снился фильм из цикла «Пункт назначения», когда серия мелких нарушений техники безопасности приводила к смерти…

Проснулся рано, еще было темно, на часах половина пятого. На душе было мерзко. Кофе. Снова кофе, и еще раз кофе. Завтракать не стал. Оделся — и на работу.

Обычные дела, обычные заботы. Что-то писал, о чем-то отдавал распоряжения. Порадовался, что наконец-то сдали отчеты. Едва дотащился до обеденного перерыва.

Столовая гудела приглушенным гулом голосов и звоном посуды, пахло щами и жареными котлетами.

Мы устроились за нашим привычным столиком в углу, у стены, залитой слабым светом от пыльного плафона. Перед каждым — стандартный обеденный набор: тарелка с дымящимся борщом, пара котлет с гречневой кашей, компот из сухофруктов.

Соколов, разминая в пальцах хлебный мякиш, первым нарушил неловкое молчание.

— Ну, Владимир Тимофеевич, — начал он, не глядя мне в глаза, — с производственными успехами вас.

Кобылин, сидевший напротив, фыркнул в свою тарелку, но поднял на меня взгляд — колкий, испытующий.

Я отложил вилку, отпил глоток компота. Смотрел на них.

— Спасибо за поздравления, ребята, — сказал я тихо, чтобы не слышали за соседним столиком. — Но если вы действительно хотите мне помочь, давайте лучше про другое поговорим. Есть одно дело…

Я помолчал, давая им оценить серьезность предложения.

— Дело такое, — продолжил я, — что если мы в нем облажаемся, то не просто все звезды с погон посрывают, — я обвел взглядом их внезапно заинтересованные лица. — Дай бог, чтобы отделались только небом в клеточку.

— Что надо сделать? — без тени сомнения в голосе, спросил Кобылин.

— Судя по скупым входящим данным, как минимум, обыск без санкции прокурора, — предположил Карпов. — Но я «за».

«Все побежали — и я побежал»… Эту фразу хотя бы раз в жизни сказал каждый мальчишка, которого отчитывали за «хулиганство». Взрослые, все как один, в тысячах подобных ситуаций, отвечали на оправдания: «А если бы все с крыши прыгали, ты бы тоже прыгнул?».

Ведь для учителей и родителей мальчишеское геройство выглядело как хулиганство. А как объяснить этим очень взрослым людям, что стандартные правила не предусматривают подвига? Напротив, правила, как раз-таки этот самый подвиг исключают, низводя до уровня обычного нарушения.

Я объяснил своим парням, на что нам придется пойти. Четко дал понять, что в случае провала нас попрут из Комитета — и это как минимум. Но…

Как выяснилось, по «подвигу» соскучились вся моя команда. Точнее — почти вся, учитывая, что Марс с Газизом отсутствовали.

Про Соколова речь не шла, этот всегда за любой кипишь, кроме голодовки. Но вот Карпов, с его приверженностью и даже больше любовью к порядку, удивил меня.

— Когда законные методы становятся не очень эффективными, приходится эффективно использовать не очень законные методы, — «наукообразно» произнес он.

— Ха! Ты сам-то понял, что ты сказал? — Соколов посмотрел на Карпова чуть ли не с жалостью, как смотрят на очень умного, но во всем остальном убогого человека.