На следующий день на работу прибыл первым и, что уж скрывать, все утро поглядывал на часы. В десять уже покинул здание Комитета.

— Коля, 7-й Ростовский переулок, в Ленинский районный суд, — сказал водителю, усаживаясь на заднее сиденье.

Собирался дождь, и небо было низким, затянутым тучами. Ветер дул совсем не летний, холодный. Я поднял стекло и откинулся на спинку сиденья. Что ж, посмотрим какие «силы» сейчас схлестнутся.

В зале суда прибыл одним из первых. Раньше меня приехали только журналисты газет «Комсомольская правда» и «Известия». Чуть позже подошел корреспондент «Правды», вальяжный, полный мужчина. Как представитель главной газеты страны, он занял место в первом ряду.

Следом подтянулось телевидение. Долго выбирали место, с которого будет лучший ракурс для съемки. В конце концов установили камеру у стены под окнами, так, чтобы в кадре оказался подсудимый, кафедра для свидетелей и судьи. Еще один оператор с камерой на плече ходил по залу.

Я был в штатском, чтобы не выделяться из общей массы. Сел на скамью в третьем ряду и оглядел зал.

В просторном помещении пахло старым деревом и пылью. Воздух тяжелый, неподвижный, несмотря на высокие потолки. Окна огромные, но свет через них льется какой-то серый, припыленный, будто и солнце на этом процессе стесняется светить в полную силу. Хотя, что удивительного, за стенами собирается дождь…

Темный дуб скамей для публики, отполированный до блеска, длинный барьер, отделяющий нас, «простых зрителей», от возвышения, на котором стоит стол для судьи и народных заседателей.

Над столом герб РСФСР: серп и молот в лучах восходящего солнца. Под гербом — пустое кресло судьи, высокое, похожее на трон. Рядом два точно таких же — для народных заседателей. Слева стол обвинителя, напротив — стол адвоката.

В таких делах, как это, разница между защитой и обвинением, часто призрачна. Но Ельцина будет защищать очень хороший юрист. И очень дорогой.

Он, кстати, и на процесс пришел первым, раньше всех. Вежливо раскланялся с журналистами, со мной и занял свое место. Вот уж не думал, что получится пересечься с легендой адвокатуры.

Падва Генрих Павлович по материнской линии происходил из хорошей еврейской семьи Раппопортов. И внешность у него была тоже «говорящей»: дорогие очки в тонкой металлической оправе на мясистом крючковатом носу с раздутыми ноздрями; бородка и усы тщательно подстрижены; начинающие седеть волосы причесаны волосок к волоску.

На адвокате дорогой костюм, явно сшитый на заказ у хорошего портного. На галстуке золотой зажим, в манжетах белоснежной рубашки тоже золотые запонки с мелкими зелеными камешками. Не удивлюсь, если изумруды, и явно натуральные.

Прокурор подошел чуть позже. Рядом с матерым адвокатом он казался совсем мальчишкой. Невысокий, щупленький, на лицо эдакий русский «Ваня» — курнос, конопат, простоват. Но к своему столу он шел, по-военному печатая шаг. Выправка была буквально гвардейской. Я слышал, что военных прокуроров не так давно стали привлекать к поддержке обвинения по коррупционным статьям.

В зале нарастал гул. Народу набилось битком: ответственные работники в строгих костюмах, просто любопытствующие. Были видны приезжие, видимо, из Свердловска, «группа поддержки».

Все вели себя сдержанно, переговаривались шепотом, который походил на жужжание пчел в улье.

Двое конвойных ввели подсудимого. Разместили его за небольшим барьером, сразу за адвокатским столом. Милиционеры встали по бокам, готовые среагировать на любую неожиданность.

Тишина наступила резко. Все замолчали как по команде.

— Встать, суд идет, — объявила секретарь, грузная женщина лет сорока, в коричневом костюме.

Все встали. Открылась боковая дверь и в зал вошла судейская тройка. Судья, немного похожая на Алису Фрейндлих в фильме «Служебный роман», села на свое место и, водрузив на нос очки, взяла в руку судейский молоток. Занесла его, но решила подождать, пока заседатели устроятся на своих местах, и только потом стукнула.

— Слушается дело…

Заседание шло по регламенту: открытие, объявление дела, проверка явки свидетелей. После удалили свидетелей из зала суда, меня в том числе. Когда вызвали, я спокойно ответил на вопросы судьи, следом на вопросы прокурора и адвоката. Ельцин, до этого отрешенно сидевший за барьером, увидев меня, просто перекосился. Я закрылся от его мыслей, волна матерщины, адресованная мне, отвлекала.

Закончив отвечать на вопросы прокурора, потом адвоката, я сел на свое место в третьем ряду. Я был последним свидетелем, дальше выступал адвокат.

— Мне представляется, что мой подзащитный стал жертвой провокации, — говорил Генрих Павлович. — Система, так сказать… не могу подобрать слова… продвижения интересов области, требует, так сказать, смазки. К сожалению, наш бюрократический аппарат не совершенен. Я думаю, следствие не до конца изучило роль Капитонова Ивана Васильевича в эпизоде правонарушения. И тут я усматриваю признаки правонарушения, предусмотренные статьей 174.1 и я думаю, мой уважаемый оппонент учтет мои замечания…

Речь была долгой, пересыпанной названиями статей и цитатами законов. Падва уже мысленно потирал руки, готовясь к минимальному наказанию для клиента — три года условно.

— Я думаю, что Борис Николаевич усвоит строгий, но необходимый урок, который был преподан ему нашими доблестными органами. Прошу суд учесть долголетний и безупречный труд на благо нашей родины и отличные характеристики с места работы Бориса Николаевича Ельцина. Также прошу учесть многочисленные ходатайства трудовых коллективов Свердловской области, — закончил он свою речь.

Сел полностью удовлетворенный собой. От прокурора Падва не ждал подвохов. Но прокурор, начав с того, что взяточничество и коррупция — это бич нашего общества, сразу перешел к очень «неудобным» темам:

— Какие именно вопросы вы хотели решить при помощи взятки?

— Ну… я… это… Хотел, чтобы дали хорошее заключение о работе нашего обкома, ответил Ельцин.

— А вот здесь у меня распечатка записи разговора при передаче средств, — и прокурор зачитал:

— «.я думаю, что нужно закрыть проблему с этим происшествием на Белоярской АЭС. Главный виновник мертв, а генерал Корнилов мне очень дорог». То есть вы хотели дать взятку, чтобы руководство комитета госбезопасности закрыло глаза на попытку диверсии на объекте атомной энергетики? Я вас верно понял, Борис Николаевич? Вы хотели повлиять на ход расследования чрезвычайного происшествия на объекте повышенной опасности? Вы отдаете себе отчет, к каким последствиям привело бы, если бы диверсия удалась? И генерал Корнилов лично дал приказ о проведении учений, при том, что знал о замене учебных зарядов на боевые. И вы хотели, чтобы его участие в деле было скрыто?

Ельцин покраснел, встал и, сжав пальцами край барьера, громко заявил:

— Я ничего не знал, я в момент происшествия находился в Москве. Об этом есть показания свидетелей. И об участии Корнилова даже не знал. Да я о самих учениях ничего не знал. У меня в области сотни объектов. В том числе десятки объектов повышенной опасности, и на каждом что-то происходит, какие-то случайности. Какие-то происшествия…

Ельцин говорил, а его адвокат одобрительно кивал головой. «Пока все правильно», — думал он.

Но настроение адвоката кардинально изменилось, когда прокурор произнес:

— Товарищи судьи, уважаемый суд, я ходатайствую о допросе еще одного свидетеля. Прошу пригласить Вольского Аркадия Ивановича, бывшего первого заместителя заведующего отдела машиностроения ЦК КПСС.

Сюрпризы на этом суде были, и не только для парткома. Я, признаться, тоже удивился, увидев Вольского. Так обработать человека надо суметь. Он был бледен, шел, сгорбившись. Взгляд, в котором всегда светилось презрение ко всем на свете и чувство собственного превосходства, сейчас погас.

Ельцин, не ожидавший подвоха, с каждым ответом Вольского все больше заводился. Несколько раз он вскакивал с места и пытался прервать его ответы, но был усажен на место.