Очень хотелось отдохнуть от суеты, которая весь день не отпускала. После собрания меня пытались раскрутить на банкет, но я был непреклонен.

— Товарищи чекисты, обещание генеральских погонов — это еще не сами погоны, — отбивался я от обступивших меня сослуживцев.

Из этой толпы меня выдернул Агеев. Гений Евгеньевич попросил пройти с ним в партком.

— Буквально на пару слов, — пообещал он.

Однако разговор затянулся почти на час. Я сидел, как первоклассник, за небольшим, похожим на парту, столом и слушал.

— Вы же понимаете, что вы планируетесь в Центральный Комитет нашей партии? — говорил парторг. — А там и дальше дорога открытая. Я не могу вам ничего советовать и предлагать, но помните, что за вами стоит огромная партийная организация. Которая имеет большой вес при решении любых… — здесь он сделал многозначительную паузу и повторил:

— Абсолютно любых… задач. Ну вы меня поняли?

— Понял, Гений Евгеньевич! Буду учитывать! — сдерживая улыбку, отрапортовал я по военному.

— Давайте не будем шутить, — тут же уловил подвох Агеев. — Если серьезно, то такого назначения удостаивались только товарищ Андропов, ныне покойный и больше никто. Вы же понимаете, что после разоблачения Берии отношение партии к органам было очень настороженным? Ну вы сами понимаете… А здесь все-таки ЦК КПСС…

— Гений Евгеньевич, о чем вы говорите? Насколько я понимаю, меня избрали только делегатом на всесоюзную партийную конференцию. Или я ошибаюсь? — задал вопрос в лоб.

— Не стройте из себя наивного чукотского юношу, Владимир Тимофеевич, — покачал головой Агеев, — мы же с вами давно не дети. И если сам Брежнев пришел на партийное собрание и порекомендовал вас, то это уже точно что-то значит. Это большой сигнал.

Я смотрел на Гения Евгеньевича и думал что генеральская форма идет ему примерно так же, как корове седло. Этот интеллигентный, вежливый и культурный человек очень органично смотрелся в строгом костюме с галстуком. Причем галстук — это единственное, в чем себе Гений Евгеньевич никогда не отказывал. Галстуки Агеева были притчей во языцех в Комитете. До сих пор ходил анекдот о том, как Агеев появился в оранжевом галстуке с обезьянами на встрече посла республики Конго.

Сегодня он был в генеральском мундире, с колодкой орденов на кителе. Мне даже мысли его читать не надо было, чтобы понять, как нашему парторгу неуютно в этой форме.

— Вадима Николаевича вы тоже будете просвещать о том, как ему повезло? — спросил я, ненароком нарываясь на конфликт.

— Вадим Николаевич — это номенклатура, — совершенно спокойно ответил мне Агеев. — А вы — темная лошадка, которая выросла из охранников Леонида Ильича. И вы прекрасно понимаете, чего от вас ждут. И что каждый ваш шаг отслеживается и анализируется, вы тоже понимаете.

— Спасибо за ценную информацию, — я встал, подал Гению Евгеньевичу руку.

Он сжал мою ладонь — неожиданно крепко — и удержал ее.

— Владимир Тимофеевич, вы же понимаете, что я не ставлю под сомнение вашу профессиональную компетентность. Но и вы поймите меня…

На этом разговор закончился.

Я вышел из парткома и подумал: «Как же я устал»… Собрание шло пять часов, после еще час разговора с Агеевым. А дома семья, которую я не видел, по моим ощущениям, лет сто…

— Домой, Коля… — бросил я, сев в машину.

— Владимир Тимофеевич, вы уж простите меня, что так с вашей семьей получилось. Я в семь утра выехал, думал, как раз приеду, девочки выспятся, — торопливо объяснял лейтенант Коля. — А приехал и едва с ума не сошел. Кто забрал? Почему забрал?

— Коля, плюнь. Всё уже разрулили, и к тебе вопросов вообще нет, — ответил ему. — Помолчи немного, устал…

Возле дома вышел из салона, даже не попрощавшись с водителем. Просто хотелось домой и в кровать. И спать, спать, спать…

Так же устало, едва передвигая ногами, поднялся к лифту. На своем этаже подошел к двери и вставил ключ в скважину. Вошел в квартиру.

Дверь закрылась за мной с глухим щелчком, отсекая суету дня. Я сбросил портфель и замер, прислушиваясь.

Думал, все уже спят, но, заглянув в детскую, увидел Таню, мою старшую. Она, свернувшись калачиком в кресле, уткнулась в книжку. А на кровати, уже в пижамке с зайчиками, лежала Леночка, и что-то шептала своему плюшевому медведю.

Мой взгляд упал на ковер и тут я остановился как вкопанный.

На нем, свернувшись пронзительно-синим клубком, лежала наша умная собачка Ася. Не бирюзовая, не голубая, а именно что синяя, как василек. Шерсть, еще влажная, лежала тяжелыми прядями, и от нее тянуло тем самым прабабушкиным запахом — бельевой синькой.

Таня, заметив мое удивление, подняла глаза от книги и усмехнулась.

— Пап, привет. Смотри, как Леночка и Лида Асю постирали.

Из кухни вышла Лида, вытирая руки о фартук. На ее лице читалась смесь вины и смущения.

— Владимир Тимофеевич, простите, это я недоглядела… Леночка так хотела помочь со стиркой…

Леночка тут же вскочила на кровати, и я увидел ее глаза — широко распахнутые, полные не страха даже, а какого-то торжественного ужаса.

— Папочка… — выдохнула она. — А она… она обратно станет белой? Или ее перекисью придется обесцвечивать⁈

— Лена! Откуда ты про перекись знаешь-то? — удивился я.

— Так тетя с мамой обсуждали, как сделать волосы белыми. А бабушка сказала, что она волосы синькой моет, чтобы оттенок был красивым. А Ася у нас теперь точно Мальвина!

Я подошел и присел на корточки перед этим синим чудом. Ася лениво открыла один глаз — тот, который был на белой (пардон — теперь синей) половине её мордочки, вильнула кончиком черно-фиолетового хвоста, будто говоря: «Ну, посмотри на меня. Я теперь арт-объект».

Я провел ладонью по ее мокрой шерстке. Она была прохладной и непривычно шелковистой под пальцами. Этот нелепый цвет вызывал не раздражение, а даже некоторое умиление.

— Знаешь, Леночка, — сказал я тихо, посмотрев на синюю Асю, а потом подняв взгляд на дочь. — Мне кажется, она теперь самая необычная собака на свете. Как будто из сказки.

Леночка смотрела на меня, не моргая.

— Правда?

— Конечно. Рыжих и белых собачек много. А вот синих… — я сделал таинственное лицо. — Синих я в жизни не видел. Только в сказках про эльфов.

Она немного развеселилась, а по лицу Лиды скользнуло облегчение. А Таня победно фыркнула:

— Я ж говорила, папа не расстроится! А вы не верили!

Я почесал Асю за ухом, та блаженно вздохнула.

— Цвет-то, конечно, вернется, — сказал я, уже обращаясь и к Леночке, и к Тане, и к Лиде. — Не сразу, но шерсть сменится. А пока у нас в доме живет самая модная и уникальная собака во всем районе.

Леночка обняла своего медведя и уткнулась в подушку. Лида кивнула, и тень тревоги окончательно покинула ее лицо. Она убежала к себе в зал, на диван.

Я постоял еще немного, глядя, как мягкий свет лампы ложится на синюю шерсть Аси, на склоненную над книгой голову Тани, на засыпающую Леночку. И поймал себя на мысли, что эта картина тихого семейного счастья — именно то, ради чего, в сущности, и стоит возвращаться домой.

Тяжелый день остался за порогом. Дети наконец уснули, и в доме воцарилась тишина.

Я принес из кухни в гостиную чайник, налил две чашки чая, поставил одну на столик перед Светой. Она отложила книгу, устало улыбнулась.

— Света, про сегодня хотел поговорить… — сказал ей, присев рядом.

Но, увидев непонимание в ее глазах, уточнил:

— Про водителя.

Она посмотрела на меня, в ее глазах мелькнуло недоумение:

— Какого водителя?

— Того, что приехал сегодня за вами. Ты не знаешь человека, никогда его не видела и — просто села в машину и посадила туда детей. Как такое возможно, Светлана?

Я строго смотрел на неё, но в ее глазах не было и тени понимания проблемы.

— Муж прислал машину. И что? — кажется, она уже готова была возмутиться. — Ты же позвонил. Предупредил. Что не так-то⁈