При моем появлении песня стихла сама собой.

— Простите, мы, наверное, спать мешаем? — спросил чернявый парень в массивных черных очках на длинном носу.

— Нисколько. Пойте ребята, — успокоил их. — У меня просьба. Мне тут дома еды наложили, как будто я в командировку на Северный полюс еду, минимум на полгода. Не поможете съесть?

— Сытый студент — это нонсенс, — ответил здоровяк с гитарой.

Я рассмеялся и начал выставлять на стол содержимое сумки. Сначала судочки с котлетами, картошкой, гречкой, мясной подливкой и еще бог знает с чем. Потом из сумки, словно из шляпы фокусника появилась курица, завернутая в фольгу. Студенты следили за моими движениями с восторгом заблудившихся в пустыне путников, которые вдруг нашли волшебную лампу с джинном. Они было притихли, но когда я достал из сумки пирог — судя по запаху, мясной, купе вздрогнуло от восторженного «Ура!»…

— Приятного аппетита, ребята, — сказал им.

— А вы? Вы куда, давайте с нами! — девчушка лет восемнадцати схватила меня за руку.

— С удовольствием, но сыт, — я похлопал ладонью по животу.

— Тогда давайте мы хоть песню вам споем? — предложил длинноносый очкарик и кивнул здоровяку:

— Спой Веркину любимую, — предложил он.

— Плачет девочка в автомате, кутаясь в зябкое пальтецо. Все в слезах и в губной помаде перепачканное лицо… — затянул здоровяк, остальные тут же подхватили:

— Все в слезах и в губной помаде перепачканное лицо.

— Ой, — одна из девушек приложила ладошку к гитарным струнам, — товарищу, наверное, не интересны наши молодежные песни?

— Ну почему же, — ответил я и продолжил:

— Дует в маленькие ладошки, в пальцах лед, а в ушах сережки… — я улыбнулся и добавил:

— Мы эту песню тоже под гитару пели, когда молодым был. Году так в шестидесятом.

— Ой это песня такая старая? А я думала, что дворовая, — удивилась девушка.

— Вознесенского надо читать, Вера, — с улыбкой заметил очкарик.

— Ладно, ребята, удачно вам добраться до места назначения, куда бы вы не ехали,. — я хотел выйти, но один из студентов сообщил:

— Место назначения Всеволожский район, совхоз «Знамя труда». Едем помогать строить коровник. Нам, будущим архитекторам, такая практика полезна, — ребята в ответ дружно засмеялись.

Я тоже улыбнулся и вышел. Уже закрывал дверь, как услышал шуршание фольги — при мне, видимо, стеснялись есть.

В своем купе лег на полку, закинул руки за голову и какое-то время просто слушал стук колес. Уже засыпая услышал, как через стенку донеслось на белорусском языке:

— Пакрысе на расе патухаюць зоркі-сплюшкі. Гульні ўсе, казкі ўсе пахаваны пад падушкі. Спяць і мышкі, і стрыжы. Спяць машыны ў гаражы. Ты таксама каля мамы ціха-ціхенька ляжы…

«Все правильно, „Верасы“ сейчас любимы по всей стране. А девушке бы не на архитектора учиться, а певицей стать», — подумал я.

Так под ее чистый, высокий голос и заснул.

В Ленинград прибыл в восемь утра. Город уже жил своей рабочей жизнью. По улицам потоком шли люди. Мужчины в темных, немного мешковатых костюмах, женщины в легких платьях, в дождевиках. Многие с зонтами в руках. У многих авоськи с молоком, хлебом.

Слышались обрывки разговоров, смех, звонки трамваев. Чувствовалась собранность, неспешный ритм города. Какой-то особый, ленинградский, не суетливый, как в Москве.

Меня встречали. Неприметный молодой человек в хорошем костюме буквально материализовался рядом.

— Владимир Тимофеевич, прошу вас, — и он, подойдя к черной «Волге», открыл дверцу.

Идущий мимо пожилой человек даже притормозил, с удивлением глядя, как холеный представительный человек в костюме вытянулся в струнку передо мной — раздолбаем в адидасовских кроссовках, джинсах и полосатой футболке.

Я закинул чемоданчик на заднее сиденье, сам плюхнулся рядом.

— Куда сейчас, товарищ генерал-майор? — спросил встречающий.

— Не нужно званий. Вы же видите, я не при погонах, — поправил его. — Достаточно будет Владимира Тимофеевича. А ехать… давайте сразу в Большой дом.

В отделе собственной безопасности, когда я вошел туда, картина была примерно такой же, как и вчера у моих парней в УСБ в Москве. Только с той разницей, что сотрудников не было видно из-за гор папок на столах. Я вошел в кабинет, и следом за мной в дверях появился Воронцов. Он за то время, что не виделись, получил звание подполковника.

— Добрый день, Владимир Тимофеевич! — поприветствовал он меня. — Как доехали? Работайте, работайте, — я махнул рукой сотрудникам, вставшим из-за столов и повернулся к Воронцову.

— Прекрасно, — кивнул ему. — Что у вас здесь творится?

— Вот, ведем проверку. В тесной координации с инспекторским отделом и парткомом, — и он тяжело вздохнул. — Спустили нам за последние пять лет все дела. А там по цепочке. Берешь одно, за ним еще десяток прицепом тянется.

— И вы, Олег Николаевич, не знаете, как этот снежный ком остановить? — я прошел к его кабинету и без приглашения вошел.

Картина была та же, что и в общей комнате. На столе, на стеллаже вдоль стены, даже на подоконнике завалы документов. Я прошел за его стол, сел в кресло и открыл одну из папок.

— И вы все это разбираете? — усмехнулся, прочитав бытовую жалобу от соседки одного из сотрудников Управления КГБ по Ленинградской области. Женщина жаловалась на то, что наш сотрудник нарушает тишину в вечернее время после двадцати одного часа.

— Олег Николаевич, сортировать не пробовали? — нахмурился я. — Отделять, скажем так, зерна от плевел?

— Пробовали, — он вздохнул. — По началу по рекомендации вашего Даниила, выявили несколько серьезных совпадений. Потом потянули за ниточку и вышли на довольно серьезные дела. Сейчас работаем над ними совместно с контрразведкой и следственным отделом. Но как только стали видны результаты, по приказу Блеера нас завалили макулатурой из архива. Хотя, спасибо Даниилу, подсказал, как систематизировать работу. Думаю, скоро избавимся от бумажных завалов.

— Понял вас, Олег Николаевич. Думаю, смогу вам в этом помочь, — я встал и уже направляясь к двери, добавил:

— Все, что касается бытовых тем, все дела, где нет даже намека на признаки вербовки сотрудника или на злоупотребление служебным положением, собираете в самосвал и выгружаете обратно в партком. Или в архив.

— На самосвал у нас не наберется. Так — грузовичок, но сделаем в ближайшее время, — вздохнул Воронцов и добавил:

— Да, тут Носырев предложил Путину перевестись в ГДР, и тот не отказался. Я Карпову сообщил, он дал добро на перевод. Он поставил вас в известность?

— Пока нет, но я в принципе, одобряю, сказал я, подумав: «Как говорится, с возу…», — и вышел.

Из отдела УСБ сразу же направился к начальнику Управления КГБ по Ленинградской области. Но Носырева на месте не было, разговаривал с его заместителем.

Генерал-майор Блеер принял меня в своем кабинете. Был настолько радушен и гостеприимен, что просто сводило зубы от «сладости» его голоса. Он весь блестел, большая залысина надо лбом казалась отполированной. Долго тряс мне руку, приговаривая:

— Владимир Тимофеевич! Как я рад, как рад, что вы посетили наш замечательный город! Я так понимаю, в своем отделе вы уже побывали? Я вашими специалистами очень доволен, очень! Сейчас вам устроим экскурсию по нашему замечательному городу, потом обед. А когда обратно? Вечером? — и посмотрел на меня с такой надеждой в глазах, что я едва не рассмеялся.

— Вообще-то нет. Я сюда приехал работать, а не достопримечательности рассматривать. Поэтому давайте сразу к делу, — я высвободил свою ладонь из его цепких рук, прошел к столу и, отодвинув стул, без приглашения сел.

— Итак, Владимир Николаевич, что вы скажете по этому поводу? — И я положил перед ним газету с сообщением о концерте.

Он прошел к своему месту, сел, посмотрел на номер «Ленинградской правды» с некоторым недоумением и спросил:

— А что не так-то?

— То, что Романов решил отменить концерт. Но у меня к вам другой вопрос: вы готовы к большому скоплению людей четвертого июля?