Вечером пришлось задержаться. Удилов собрал совещание по поводу сегодняшнего ЧП. Присутствовали все члены коллегии госбезопасности. Удилов не стал «развозить», коротко доложил о ситуации и отдал распоряжения, в основном по работе Девятого управления. Но до восьми все равно просидели.

Домой добрался уже ближе к девяти вечера.

Светлана встретила меня отстраненно.

— Что сказали врачи? — спросил ее.

— Все нормально, — сухо ответила она.

Вечер, а дома в кои-то веки тихо. Дети если еще и не заснули, то наверняка уже разошлись по кроватям. По крайней мере, разговоров не слышно.

На кухне я сел за стол, наблюдая за Светланой. Она была всё такая же сосредоточенная и отстраненная. Не просто ставила на стол тарелку, а прямо-таки выполняла целый ритуал:

Достает из шкафа не просто тарелку, а «ту самую тарелку, папину». Ставит ее на деревянную подставку, а не прямо на стол, как это делает Лида. Открывает кастрюлю, где еще томится борщ. Медленно, чтобы не расплескать, наливает полную тарелку. Сверху — ложка густой сметаны. Две аккуратно очищенные дольки чеснока. Горстка мелко накрошенного укропа. Не для вкуса, для аромата — просто знает, что я так люблю.

Ставит все это на стол, передо мной. Поправляет ложку и смотрит, будто проверяя композицию. Я уже неоднократно видел ее в таком состоянии.

— Выкладывай, — потребовал я. — Что сказали врачи?

— Все нормально, — она села рядом, уткнулась лицом в мое плечо и вдруг заплакала.

— Ох, Света, а почему ты плачешь? — осторожно спросил ее.

— Я испугалась, вдруг опять онкология, особенно, когда вместо гинеколога к онкологу зашли…

Я поглаживал ее по спине, уговаривая, как маленького ребенка.

— Уже три месяца срок, — и она заплакала.

— А плачешь почему? — устало вздохнул. Где женщины и где логика?

— Испугалась, — и она всхлипнула. — Общая слабость, головокружение, тошнота… Поэтому и к врачу сразу не пошла. Боялась, что вдруг вернулась онкология. А оказалось, наоборот, что хорошая новость.

Она зевнула:

Я пойду полежу, устала… А ты ешь, весь день на работе был. Завтра расскажешь, почему ты нам сегодня запрещал выходить?

Не позволил ей идти самой. Поднял на руки, донес до спальни. Уложил. Надеюсь, завтра она и не вспомнит об этом разговоре.

— А мы хотели в отпуск на Алтай… но теперь какие горы, какие походы? — прошептала она сонным голосом.

— Алтай? А почему не Байкал? — улыбнулся я.

— В Горном Алтае комаров нет как класса. Не люблю комаров…

Посидел немного с ней, дождавшись, когда она окончательно заснет. И вернулся на кухню, к остывшему борщу. Но съел с огромным аппетитом. Правда, чеснок не рискнул употребить, кто знает, как беременная Света сейчас будет на запахи реагировать?

Хотел лечь в зале, но прежде чем зайти туда, проверил вещи в прихожей. Все в порядке, одежды и обуви нашей домработницы нет. Не удивлюсь, если она ушла с Даниилом. Это не мое дело, хотя за Лидочкины борщи конкурента и убить можно! Шучу, конечно, но повариха она знатная, что называется, от Бога.

Утром ушел со спокойной душой — девочек в школу проводят, Свету в поликлинику отвезет лейтенант Коля. И еще последний день конференции, наконец-то. Вообще неделя получилась насыщенной.

Удилов сегодня тоже присутствовал. Пожали друг другу руки, прошли на свои места.

— Леонид Ильич ждет отчета по поводу ареста Вольского, — тихо сказал он, нагнувшись ко мне. — И настоятельно просил пригласить на заключительный банкет Черномырдина.

«Некоторые вещи неизменны в любой реальности», — подумал я, едва сдержав улыбку. Видимо, «афоризЬмы» Виктора Степановича из их числа. Но ничего не ответил, ожидая продолжения.

— На Примакова я бы тоже обратил самое пристальное внимание, — медленно произнес Вадим Николаевич. — Вызывают определенное беспокойство его слишком уж дружеские связи с западными академическими кругами. Ну как академическими? Все они на спецслужбы работают. А Примаков… как бы это мягко сказать… очень дружен с Киссинджером. И в то же время очень дружен с Саддамом и Ясиром Арафатом. Ладно, позже поговорим, — он едва заметно улыбнулся и добавил:

— После пленума…

Председательствующий — Соломенцев Михаил Сергеевич — предложил голосовать списком.

— Списки вам розданы, какие вопросы есть — задавайте, — сказал он слегка охрипшим голосом.

Соломенцев — типичный партийный бюрократ. Седой, с залысинами, хрипловатый голос. Черный костюм, белоснежная рубашка, неброский галстук. Он кашлянул раз, другой, плеснул в стакан немного воды и выпил залпом. Заболевает?

— Ну что, — он справился с кашлем, глотнул еще воды и продолжил:

— Раз вопросов нет, приступаем к голосованию.

— У меня вопрос! — послышалось из зала.

— Так, третий микрофон, пожалуйста, включите, — потребовал Соломенцев.

К микрофону подошел эдакий моложавый, даже я бы сказал, молодящийся депутат с комсомольским значком на лацкане пиджака.

— Семченко Иван Сергеевич. Секретарь комсомольской организации Ивановского станкостроительного завода. Раз мы тут определились, что голосуем списком, — начал руководитель Ивановских невест, — то и вопрос по списку. Почему у нас наблюдается перекос в сторону силовых структур? Тут мы с товарищами посчитали — и вышло, что сорок пять процентов новых членов ЦК — это выходцы из КГБ, МВД и Вооруженных Сил. Объясните, чем это вызвано? У нас идет разрядка международной напряженности? Или, все-таки, готовимся к войне?

Леонид Ильич поднял руку и сказал в микрофон:

— Я хотел тут немножко возразить молодому нашему товарищу. Что, к сожалению, несмотря на разрядку и подвижки в международной политике, война против нас идет. Постоянно, бесконечно. Война эта холодная. Вы все помните, что у нас произошло на Белоярской АЭС? И только слаженная работа наших чекистов позволила избежать большой беды. И поэтому этих людей мы избираем в наш Центральный комитет. У кого-то еще есть вопросы?

Вопросов ни у кого больше не было.

Вечером после завершения конференции состоялся банкет. Очень скромный даже по советским меркам. Леонид Ильич сказал, что устраивать гуляние перед завтрашним пленумом не стоит.

А «комсомолец», кстати, тоже попал в ЦК КПСС. Пока кандидатом, а не полноправным членом, но я всё равно удивился. Тем более после того, как Леонид Ильич накануне поставил его на место.

Вдобавок на банкете Леонид Ильич два раза «ошибся», перепутав его фамилию. Хотя Семченко — запомнить легко, ничего трудного. Но я достаточно знал Генсека, чтобы понимать — он так говорил специально.

— А почему я не вижу за столом Пастухова? — поинтересовался Леонид Ильич у «комсомольца».

— У нашего комсомольского вождя больная печень, он отпросился, процедуры нужно пройти, — объяснял Семченко. — А так мы с ним тандемом идем. К сожалению, сорок пять лет заставляют обращать пристальное внимание на здоровье.

Понятно, что сказал он это с намеком на предпочтительность его собственной кандидатуры. А я в этот миг прочел мысли Устинова: «Этот далеко пойдет, если милиция не остановит». При этом Дмитрий Федорович брезгливо посмотрел на комсомольца.

— Антипартийную группу организуете? — Леонид Ильич по-доброму усмехнулся. — Теперь у нас в ЦК комсомольская молодежь будет заседать?

На месте «ивановца» я бы напрягся после такой улыбки в контексте разговора. Но тот, похоже, не уловил намека, считая шутку совершенно безобидной. Ну конечно ж, избрали в ЦК, поймал Бога за бороду, ну-ну…

— Ну что вы, Леонид Ильич! Комсомол всегда партии подставляет плечо! — бодро возразил ивановский комсомолец.

— А вообще у нас есть определенные интересы… — начал он, но Брежнев его не слушал, а уже повернулся к Устинову с какой-то новой темой.

Я, скорее всего, предвзято отношусь к таким вот молодым и шустрым, но очень хорошо знаком с этой породой молодых карьеристов. После перестройки они полезли из всех щелей. Первые ломбарды, первые кооперативы, видеосалоны под «крышей» райкомов. Позже — МЕНОТЕП. И можно бесконечно перечислять все эти «Онэксим-банки» и так далее, так далее.