— Устал, наверное? — тихо сказала она.

— Есть немного, — ответил ей.

— Ты иди, ложись. Я сейчас здесь уберу все, — она кивнула на машинку и обрезки ткани, — и тоже приду.

Не стал спорить. Уже в кровати пытался понять, что же беспокоит меня после сегодняшнего разговора с Брежневым? Какая-то мелочь, какое-то наблюдение царапалось в подсознании, но не могло оформиться в четкую мысль.

Когда Света легла спать — не знаю. Уснул сам раньше. Причем спал так крепко, что утром проснулся в той же позе.

На работу ехал слегка сонным. Странно, конечно, — спал всю ночь, утром пробежался и принял контрастный душ, выпил две кружки крепкого кофе — а привычной бодрости все равно не ощущаю. И только воспоминание о том, что прямо с утра предстоит разговор с Удиловым помогло прийти в норму.

Уже приехав на Лубянку и поднимаясь к Удилову, я понял, что не давало мне покоя вчера вечером. Когда был Владимиром Гуляевым, я много читал о том, что когда Борис Бугаев приостановил эксплуатацию ТУ-144, то якобы до Брежнева не могли достучаться. Вчера же выяснилось, что Леонид Ильич не только в курсе, но и получает ежедневные доклады. Это первое.

А второе… Второе — это разговор с Удиловым. Мне предстоит решить классическую задачу о том, как имея одну лодку, перевезти волка, козу и капусту. И сделать это надо будет прямо сейчас.

— Владимир Тимофеевич, вы-то нам и нужны, — поприветствовал меня Удилов. — Проходите, садитесь.

За столом уже сидел Крючков. Я поздоровался с каждым за руку. Ладонь Крючкова была сухой и холодной. Впрочем, таким же холодным был взгляд, которым он одарил меня, и такими же сухими были его слова:

— Владимир Тимофеевич, поздравляю вас с избранием в ЦК.

Он сделал вид, что я в кабинете лишний, подумал: «Принесла нелегкая». И тут же повернулся к Удилову, продолжив прерванный разговор:

— … вот таким образом, Вадим Николаевич, выкручиваемся. Средств, конечно, получили не столько, сколько мы запрашивали, но продолжаем работать в рамках утвержденного бюджета. Если вопросов нет, я думаю, я пойду, — не дожидаясь ответа Удилова, он начал закрывать папку с документами.

— Вопросы есть, — остановил его Удилов, поправив ряд карандашей перед собой. — Мы работаем с перебежчиками, которые бегут от нас на Запад. А как обстоит ситуация с обратным потоком?

Крючков замялся и попытался дать обтекаемый ответ:

— Работа ведется, в тесном сотрудничестве с нашим МИДом, с консульскими учреждениями за рубежом. Ну и естественно по линии наших общественных организаций, которые пропагандируют достижения Советского Союза за границей. Ну это не совсем ко мне вопрос. Если необходимо, давайте соберем совещание, привлечем представителей смежных организаций. Ну, МИД, прежде всего. Советский комитет защиты мира, Комитет советских женщин. Ну, что еще? Комитет молодежных организаций, думаю, по комсомольской линии это обязательно. Да, еще Международный отдел ЦК…

— И превратится у нас решение конкретных вопросов в очередную болтологию и переливание из пустого в порожнее, констатировал Вадим Николаевич.- Вы что меня тут за Советскую власть агитируете?

Удилов никогда не бывал сердитым. И сейчас он тоже не был сердит или разозлен. Он был грозен, при этом даже не повысив голоса.

— Вы просто уходите от ответа, Владимир Александрович, — так же спокойно обвинил он Крючкова.

Крючков нахмурился, подумав: «Андропова на вас нет. Как вас с Медведевым Юрий Владимирович проморгал?», но вслух сказал:

— Я не могу понять, что вы имеете в виду? Может быть, тех людей, которые работают на нас и по завершении работы мы предоставляем им убежище в Советском Союзе? Деятели коммунистического и рабочего движения, например. Вот тот же товарищ Корвалан вполне прекрасно себя чувствует, ведет свою деятельность и мы всячески помогаем. Кстати, Корвалан рвется назад, в Чили, просит помочь ему. Мы как раз прорабатываем этот вопрос с нашими кубинскими коллегами. Подробности я вам доложу.

— Меня интересует конкретный вопрос. Полторы тысячи человек, граждан США, которые попросили политического убежища в СССР и просят предоставить им советское гражданство, — Вадим Николаевич смотрел на Крючкова прямо, не отводя взгляда.

Крючков заерзал на стуле, подумав: «Кто из моего управления сливает информацию? Приняли все меры, чтобы эти сектанты до СССР никогда не добрались. Об этом Удилов не мог знать»…

— Вы курируете всю деятельность внешней разведки, Владимир Александрович, — продолжал давить Удилов. — Вы — глаза, уши, а если необходимо, то и руки нашей страны за рубежом. И почему мне не доложили о такой острой и сложной ситуации?

— Вадим Николаевич, я пока не готов исчерпывающе ответить вам, — еще раз попытался уйти от разговора Крючков. — Давайте я подготовлю доклад, и как только буду готов, сообщу вам.

— То есть еще в декабре прошлого, семьдесят седьмого года, Джим Джонс и группа коммунаров обратились в посольство Советского Союза в Кооперативной республике Гайана, а вы до сих пор не готовы? И вам даже нечего сказать? — Удилов выжидающе смотрел на своего зама.

— Ах, вы про этих, — прямо-таки артистично, с напускным облегчением выдохнул Крючков и снова подумал: «У меня в управлении прослушка? Или все-таки крот?», но сказал вроде бы расслабленно:

— Вадим Николаевич, так это же хиппи, наркоманы и вообще асоциальные личности. Тоталитарная секта. Деструктивный культ. Мы, конечно, работу с ними проводим — по линии нашего посольства, но серьезно вопрос даже не рассматривали.

— Владимир Тимофеевич, вам есть что добавить? — Вадим Николаевич внимательно посмотрел на меня.

— Есть. У меня вопрос к вам, Владимир Александрович, — я спокойно смотрел, как Крючков ерзает на стуле. — Скажите, а те сто миллионов долларов, которые находятся на счетах коммуны «Храм народов» и которые они готовы перевести на любой счет во Внешторгбанке СССР, вы тоже серьезно не рассматриваете?

Крючков напрягся, всего на миг, но Удилову этого было достаточно. Он кивнул головой, что-то решив для себя.

— Продолжайте, Владимир Тимофеевич, — попросил председатель КГБ.

Я продолжил:

— А как вы, Владимир Александрович, смотрите на то, что правительство Соединенных Штатов намеревается силой вернуть членов организации в Америку, а если не удастся, то уничтожить? И вам, как куратору внешней разведки должно быть известно, что двадцатого марта этого года делегация из Джонстауна посетила советское посольство и оставила заявление с просьбой о предоставлении политического убежища. А так же, — добил я Крючкова, — о желании перевести средства из банков Соединенных Штатов в СССР? И почему сейчас, в середине апреля, об этом ничего не известно Леониду Ильичу?

— Ну вы знаете, это вопросы нашей компетенции, и я думаю, что служба собственной безопасности немного превышает свои полномочия. Или я что-то упустил и не знаю о какой-то реорганизации Комитета? — Он поджал губы и раздул ноздри, напоминая быка перед встречей с тореадором.

— Вряд ли решение подобных вопросов лежит в чьей-то компетенции, кроме Генерального секретаря, — заметил я. — Так почему об этой ситуации не знает Леонид Ильич?

— Ну что ж вы сразу Генсеком пугаете? Все знают, какие у вас… — он гнусно ухмыльнулся, — «особые» отношения.

Я не успел ответить на этот выпад, как Удилов поднял руку, прерывая тираду Крючкова.

— Служба собственной безопасности следит за тем, чтобы действия или бездействие отдельных руководителей или подразделений не принесли вред стране, — быстро поставил его на место Вадим Николаевич. — Сейчас при вашем бездействии готовится серьезный удар по репутации страны. Что будет, если ЦРУ все-таки решится устранить Джима Джонса и его группу?

Пропустив слова Удилова мимо ушей, Крючков пошел вразнос, видимо, щелчок по самолюбию оказался слишком болезненным.

— У нас теперь собственный комиссар появился… — с шипением, сквозь сжатые губы, начал Крючков, но, распаляясь, все повышал голос и повышал: