— Что делать нужно? — спросил Соколов и, зажав карандаш на манер усов между верхней губой и носом, продолжил, пародируя кавказский акцент:

— Гавари, кого зарэзать, командир. Всэх зарежем!

— Резать никого не нужно, а совсем наоборот — ни в коем случае нельзя допустить беспорядков. О том, что они готовятся при попустительстве ленинградского руководства, есть самая достоверная информация, — сообщил я. — Вылетаете ближайшим самолетом. Ленинградское отделение УСБ встретит и разместит на служебной квартире. Карпов и Даниил остаются на хозяйстве.

Даня кивнул, хотя и недовольно поморщился. А Карпов прямо обрадовался. Я его понимаю, у него маленький ребенок и наверняка из-за поездок и позднего возвращения домой возникают проблемы.

— Все. Время не тратим. Езжайте по домам, собирайтесь. Даня, во сколько вылет? — я повернулся к нашему компьютерному гению.

— Я заказал на восемнадцать часов. Вылет из Шереметьево, — ответил Даниил.

— Хорошо. Все свободны. Даня, Андрей, вы тоже сегодня свободны. А вот завтра с утра будет завал с работой. Гений Евгеньевич звонил, сказал, что зайдет поговорить о тех делах, которые вы отобрали для работы, — предупредил их о предстоящей встрече.

Когда кабинет опустел, я снял трубку с телефона и набрал номер Ленинградского отделения УСБ — сообщил о времени вылета и прилета в Ленинград моих парней.

— Встретим, товарищ генерал-майор, — ответили мне на другом конце провода. — был звонок от председателя Комитета. Вадим Николаевич очень беспокоится.

— Следите за обстановкой, — распорядился я.

— Следим. Сцена монтируется. Неформалы очень возбудились. Наблюдается прибытие любителей… м-м-м… современной музыки из других городов Советского Союза, — доложил Воронцов.

— Руководство дало какие-то распоряжения по поводу мероприятия?

— Тоже готовятся, — ответил на мой вопрос Воронцов. — Только что было совещание у Носырева. Прозвучало указание готовиться к любым провокациям. Если обобщить, то и в Комитете, и в МВД настроены на силовое подавление, разгон и аресты. У курсантов отменили увольнительные в город. Сидят в казармах ждут команды.

Закончив разговор с Воронцовым, я закрыл кабинет и покинул здание комитета. Лейтенант коля быстро домчал меня до дома.

Заскочил буквально на пять минут, даже не стал разуваться. Навстречу выскочила уже очухавшаяся после «помойного» пиршества Аська. Погладил ее за ухом и крикнул:

— Светлан, принеси пожалуйста мой чемоданчик для командировок.

Обычно Светлана не спрашивала куда я еду, но сегодня почему-то заплакала. Из-за беременности. Что ли? Гормоны шалят?

Она шмыгнула носом, утерла слезы рукавом, но успокоиться все равно не могла.

— Володя, береги себя, — она протянула мне тревожный чемоданчик и, когда я забрал его, вдруг прижалась и обняла меня. — Пожалуйста… Пожалуйста… У меня предчувствия нехорошие. И сон очень плохой приснился. В обед задремала и тут такое… такое… — она зарыдала в голос.

— Да что ты Светик-семицветик, всё нормально, — я осторожно приобнял ее вздрагивающие плечи и поцеловал макушку. — Туда и сразу обратно. Ребята со мной едут. Подстрахуют если что. А что снилось?

— Как будто ты пол в квартире моешь, прям чисто-чисто и до порога. И порог мое-еее-шь, — она продолжала всхлипывать. Это плохой сон. А почему вы всей командой едете? Что же там случилось? Что ты от меня скрываешь? — и Светлана опять заплакала.

Не люблю женских слез. С трудом подавил желание выскочить из квартиры, но нельзя было оставлять жену в таком состоянии. Я уговаривал ее, как ребенка, старался успокоить. На мое счастье, из магазина вернулась Лидочка. Я попросил накапать Свете валерианы и уложить ее в постель. Лида повела Светлану в спальню и на ходу, обернувшись, сказала:

— Езжайте, Владимир Тимофеевич. Здесь все будет в порядке. Можете на меня положиться.

— Спасибо, Лида, — поблагодарил ее и выскочил из квартиры.

До отправления Красной стрелы оставалось ещё три часа. Мы уже подъехали к вокзалу, когда зазвонил телефон. Я снял трубку, Николай тактично вышел из машины и стоял рядом. Звонил Удилов.

— Владимир Тимофеевич, сейчас состоялся интересный разговор по поводу вас. С Леонидом Ильичом. Еще несколько членов политбюро присутствовали. Небольшое совещание, — сообщил он.

— Слушаю, Вадим Николаевич. Что-то, связанное с концертом?

— Нет, обсуждали вопрос вашей дальнейшей работы, — поспешил ответить Удилов. — Просто хочу сообщить, что принято решение более рационально использовать ваши знания и способности.

— Предисловие такое, будто вы собираетесь меня уволить, — хмыкнул я.

— Напротив. Я с трудом уговорил оставить вас в КГБ до завершения некоторых дел. Вы же не забыли о папке в вашем сейфе? — спросил он.

— Не забыл.

— Отлично. Так вот, Владимир Тимофеевич, как завершите с тем делом, сразу будете переведены на новую должность. Займетесь наукой в прикладном ее значении.

— А конкретнее? — я хотел бы получить больше информации, но Удилов ответил кратко:

— Конкретнее по возвращении из Ленинграда поговорим. Пока же могу только сказать, что все секретные объекты будут под вашим кураторством. А пока успеха вам в Питере, — пожелал он.

— Понял, Вадим Николаевич, спасибо, — ответил ему и положил трубку.

Пока шел на перрон, размышлял, что бы это значило? Перевод обозначился в моей жизни неожиданно, в Комитете так дела не делаются, спонтанных решений не принимают никогда, если эти решения не касаются оперативной работы и непосредственного действия. Проводят собеседования, причем несколько. Рассматривают кандидатуру со всех сторон. Если кураторство идет от Центрального Комитета, то должны были состояться серьезные беседы как минимум с Черненко и Капитоновым. Если бы вопрос перевода рассматривался заранее, Капитонов первый бы прибежал доложить. Ну — или хотя бы намекнуть, как он это умеет — сказал бы много, ничего при этом конкретного не сказав, но информацию бы донес.

Почему-то вспомнился сон Светланы и я, хоть и не был суеверен, поежился: сон в руку? Неприятное предчувствие царапнуло душу. Захотелось вернуться назад, на Лубянку и серьезно поговорить с Удиловым. Или, в крайнем случае, задать вопрос Брежневу. Леонид Ильич всегда со мной был откровенен. А в Ленинград вылететь позже.

Но, встряхнувшись, сказал себе: «Надо решать проблемы по мере их поступления».

Не заметил, как вышел на перрон. До поезда оставалось еще много времени. Я купил бутылку лимонада «Буратино», прошел к скамье и сел, с удовольствием потягивая напиток.

Неподалеку расположилась группа молодых людей. Вокруг — рюкзаки, к которым приторочены палатки, альпинистское снаряжение выдавало опытных туристов.

Они вдруг запели — слаженно, бодро, воодушевленно:

— Судьба моя, мечта моя, далёкие пути, да вечное движение, да ветры впереди. Глаза пристанционные зелёные сверкнут, до отправленья поезда осталось пять минут!

Я улыбнулся. Настроение молодых романтиков буквально смело все недавние сомнения. Подошел мужчина в кирзовых сапогах и спецовке с надписью «Ж/Д».

— Слышь, друг, есть закурить? — спросил он.

Я отрицательно мотнул головой.

«Может, все-таки стоит вернуться на Лубянку?» — подумал я и снова посмотрел на студентов.

— … кажется, будто вся жизнь впереди, не ошибись, выбирая пути! — грянул припев.

Я прошел в здание вокзала. По лестницам поднялся на самый верх, вдоль огромной, в три этажа, стеклянной арки. На самом верху толкнул неприметную дверь с табличкой «Служебное помещение».

Каморка небольшая — два на два метра, заставлена аппаратурой. Окно — вершина стеклянной арки, самый маленький ее фрагмент на самом верху. Прекрасный обзор на весь перрон.

За столом майор Костенко. Давно его не видел, еще со времен предотвращения пожара в гостинице «Россия». Отметил, что он за эти два года постарел, виски совсем седые.

— Владимир Тимофеевич, рад вас видеть! — он встал из-за стола и протянул мне руку.