— Дорогие товарищи, я предлагаю прекратить прения и сразу перейти к выборам в Политбюро Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза. У нас товарищ Кунаев в Казахстан рвется, там у него посевная. Мы, собственно, избираем новый состав Политбюро для работы, а не для пустых разговоров. Прошу голосовать за прекращение прений и переход к выборам.

Проголосовали практически единогласно.

Новый состав Политбюро сильно отличался от предыдущего, избранного на двадцать пятом съезде. Про Брежнева, Устинова, Кунаева, Романова, Тихонова, Черненко и прочих «старожилов» Политбюро говорить не буду. Но вот новые члены были довольно интересны.

Удилов. Его карьерный взлет наверняка станет большой неожиданностью для многих аналитиков на Западе. Для наших доморощенных «политиканов», кстати, тоже. Он прошел в ЦК большинством голосов.

Байбаков. Это технический специалист, многолетний глава Госплана. Досконально знает всю газодобывающую и нефтеперерабатывающую промышленность. По характеру флегматичный, в любой ситуации спокоен, как танк. Но на своем месте незаменим.

Место Громыко занял Константин Викторович Русаков. Собственно, он и исполнял обязанности Андрея Андреевича, после того, как тот подал в отставку. Не самое лучшее назначение. Русаков начинал работать у Андропова, в Международном отделе по связям с Коммунистическими рабочими партиями. Многолетний помощник Леонида Ильича по международным вопросам. Видимо, мнение Брежнева здесь было решающим. Хотя на мой взгляд, Русаков всегда держит фигу в кармане.

Место Пельше занял Соломенцев. Человек как человек, не добрый, не вредный, во всем соблюдающий правило золотой середины.

А вот главным идеологом вместо Суслова был избран Зимянин. Я вздохнул и подумал: не лучший выбор, но лучший из худшего.

И очень порадовался за Капитонова, которого, наконец-то, избрали кандидатом в члены Политбюро. Иван Васильевич просто сиял. «Сбылась мечта идиота», — подумал я про себя, хотя за него был рад.

Кандидатом в члены Политбюро стал секретарь ЦК Долгих. Старый промышленник, старый специалист по экономике, старый волк. Человек на своем месте.

А вот на место Машерова, ушедшего с поста первого секретаря Компартии Белоруссии выдвинули Киселева Тихона Яковлевича. Но так решил сам Машеров. Я с ним был согласен, республика передана в хорошие руки.

Много вопросов вызвала кандидатура Инаури. Очень много. Но вслух никто не сказал ни слова. А я читал мысли: «Опять стариков тащим. Молодых почти нет», — думали люди в разных концах зала. Но, что удивительно, проголосовали единогласно.

Как ни странно, на своем месте остался Катушев, так же остался на своем месте — секретарем ЦК. Так же на своем месте остался и Кулаков. Я в очередной раз поразился политическому чутью Брежнева: не рубить с плеча, не выгонять человека за несогласие и резкие слова. Просто дать ему поработать, а заодно устроить некоторый «противовес» тому же Машерову.

«Политика — она такая…», — уже в который раз за эти дни подумал я. Меня, кстати, тоже избрали кандидатом в члены ЦК, к большому неудовольствию многих, причем негативные мысли в мою сторону лились с президиума. Многим действующим членам не понравилось, что мое присутствие, пусть даже без права решающего голоса, теперь неизбежно на заседаниях Политбюро. Кажется, предстоят очень интересные «разговоры».

Леонид Ильич поднялся.

— Итак, товарищи, мы избрали руководящие органы нашего Центрального Комитета, которые будут выполнять координирующие функции в период между Пленумами. Первый день работы завершен. Но, товарищи! Дело в том, что состав Центрального комитета обновился на сорок процентов. И многие из вас не очень знакомы друг с другом. Поэтому я предлагаю завтра продолжить работу нашего Пленума, но в более свободной, неформальной обстановке. Просто пообщаемся между собой, установим более близкие связи, найдем больше точек соприкосновения. Потому что ЦК — это рабочий орган, который должен планировать, координировать и анализировать всю деятельность нашей партии, всю жизнь нашей страны и всего международного коммунистического движения. Завтра в десять часов собираемся в этом же зале, все, кроме тех товарищей, которых ждут неотложные дела в их регионах. Вот товарищ Кунаев сегодня улетает, — еще раз повторил Леонид Ильич, посмотрев в сторону своего друга из Казахстана. — И еще многие руководители республик. На сегодня все, товарищи. До встречи завтра, в десять утра.

Когда я вышел из зала, меня остановил Удилов.

— Очень жаль, что вы сегодня не сможете задержаться еще на час-другой. Признаюсь, заинтриговали меня сегодня за обедом. Пытаюсь представить, что может испортить мне аппетит? — Вадим Николаевич выжидающе смотрел на меня.

— К примеру, операция ЦРУ, следствием которой станет как бы самоубийство полутора тысяч человек, граждан Соединенных Штатов Америки, которые собираются переехать к нам, в Советский Союз, — ответил я.

— Ключевое слово в данном блоке информации, как я правильно понял, «как бы»? — Удилов все понял с полуслова.

Я был уверен, что серьезный разговор у нас с ним по этому вопросу состоится обязательно, и в самое ближайшее время. И ситуация в Гайане для него точно не новость, и не секрет. И он, и я побеседовали бы прямо сегодня, но приглашение Леонида Ильича игнорировать нельзя.

Я простился с Вадимом Николаевичем и присоединился к телохранителям, сопровождающим Генсека к выходу. В машине ехал на откидном месте.

В своей квартире на Кутузовском Леонид Ильич очень редко беседовал о делах. Если в Завидово охота была тесно переплетена с работой, а в Заречье исключительно рабочая атмосфера, то в квартире Генсека было совершенно по-домашнему. И вел он себя здесь не как генеральный секретарь, а как обычный мужик, который вечером привел друга в гости — к вящему неудовольствию супруги.

— Виктория Петровна недовольно поджала губы и, сдержанно кивнув мне, сухо спросила мужа:

— Вы что, на Пленуме не наговорились?

— Витенька, мы тут ненадолго, — как-то сразу изменился Брежнев, просто перестав быть политиком и руководителем страны. Сейчас его легко можно было представить самым обычным обывателем, в трико и футболке, каких миллионы в нашей стране. Точно таким же.

Горничная подала чай.

— Почему отвлек тебя от семьи? Вот есть у меня сомнения некоторые, и как поступить просто не знаю. Как поступить с другом, который дорог, но который не прав? — будто размышляя вслух, произнес Брежнев, подумав: «Что делать с Бугаевым?»…

— Вы, так понимаю, о Борисе Павловиче? — все-таки уточнил я.

— Ты просто мысли читаешь, — он усмехнулся, но невесело.

— Если он просто не прав — простить, если он не прав в ущерб делу, то дело важнее, чем обиды и амбиции.

Я не думал, что действия по сворачиванию проекта Ту-144 уже идут. Как-то упустил эту тему, хотя и помнил, что решение было принято в конце мая.

— Вы же знаете, чем так недоволен Бугаев? — спросил я.

— Знаю, — ответил Леонид Ильич, — он сам мне рассказывал. Но мне хотелось бы твою версию услышать.

Ту-144… Только после вопроса Брежнева я вдруг ясно понял, что настолько вжился в настоящее, настолько стал «местным», что не разделяю себя и того Медведева, место которого занял. Считаю это время своим настолько, что порой надолго забываю о том, что я все-таки человек из будущего. Про самолет Туполева я тоже забыл, к моему большому сожалению…

Я бросил на Генсека задумчивый взгляд и уточнил:

— Так понимаю, Бугаев уже совершил пробный полет на ТУ-144 и не смог справиться с управлением в качестве шеф-пилота?

Леонид Ильич молча кивнул в ответ на мои слова. Я продолжил:

— Предполагаю, что командир корабля взял управление на себя и посадил машину вполне нормально?

— Все так, — Леонид Ильич вздохнул, как-то по-особому уныло. — Но Борис в разговоре уверяет, что машина тяжелая, не приспособлена для наших пилотов. Кроме того, чрезмерно прожорливая. Вот только на конференции у меня состоялся разговор с Туполевым. Туполев спрашивал, когда же мы свой сверхзвуковой самолет уже запустим по всему Союзу? Сказал, что ни учли все замечания Министерства гражданской авиации, испытали модификацию с новым двигателем, более экономичным.