— И что вы ему ответили? — я поерзал, удобнее устраиваясь в кресле.

— А что я отвечу? Я был не готов к конкретике. Тем более, Конкорд уже выходит на трансатлантические линии. Подозвали Бугаева, а он как увидел младшего Туполева, так перекосился весь. Мол, этот сопляк сырую, недоработанную и сложную в управлении машину пытается впихнуть на авиаперевозки.

Леонид Ильич посмотрел на остывший чай, поднес к губам, но передумал и поставил чашку на стол, так и не сделав ни глотка.

— Поэтому и позвал тебя, что я просто не знаю, как поступить, — продолжил генсек. — Потенциал, чувствую, большой в ТУ-144. Страна у нас огромная, а на нем из Москвы до Хабаровска за три с половиной часа можно долететь. Но и рисковать жизнями людей не хочу.

Я прекрасно понимал его сомнения. В той жизни, которую я уже один раз прожил, ТУ-144 так и не составил конкуренцию Конкорду. Конкорд благополучно летал до двухтысячного года, пока катастрофа в аэропорту «Шарль де Голль» не поставила самолеты на прикол.

Я тогда смотрел по «Евроньюс» репортаж. Обычно на этом канале шли новости, после которых случались прямые включения. Показывали какое-нибудь значимое или просто яркое событие. В тот раз было включение с очередным взлетом Конкорда. Серебристый красавец вырулил на взлетную полосу. Следом камера стала показывать разбег Конкорда. Как обычно бывало в «Евроньюс», картинки на экране шли без комментариев и закадровой музыки — только естественные звуки, сопровождающие событие. Внезапно Конкорд будто споткнулся обо что-то. Задымилась шина. Самолет продолжил взлетать, набрал высоту, но за ним тянулся шлейф черного дыма. Следом появилась струя пламени. Накренившись на левый бок, авиалайнер рухнул неподалеку от каких-то жилых строений…

Прогнав воспоминание, я заговорил, очень осторожно подбирая слова:

— Леонид Ильич, я не авиатор, не конструктор, но новыми разработками всегда интересовался, интересуюсь и буду продолжать держать руку на пульсе. Бугаев отличный пилот, но он управлял ИЛ-62М. Всю жизнь практически на ИЛах и пролетал.

— Ну да, куда мы с ним только не летали и в каких только передрягах не были, — кивнул Брежнев. — Прости, перебил. Продолжай, Володя, я внимательно слушаю тебя.

— Ил — это практически летающий океанский лайнер, — продолжил я. — Управление у него, как говорят профессионалы, «тяжелое», но плавное и предсказуемое. В полете ведет себя, если так можно выразиться, «как вкопанный». Прощает ошибки пилота в управлении. Но и приходится прилагать серьезные физические усилия при работе со штурвалом, особенно при рулении и наборе высоты.

— Ну, это понятно… — протяжно произнес Брежнев. — На Ил-62 после взлета даже и не замечаешь полета, так покачивает немного.

— Это так, — согласился я. — Давайте теперь посмотрим на Ту-144. Это новейший самолет и управление тут, скорее, интеллектуальное, требующее от пилотов постоянного анализа множества данных и обязательных опережающих действий, — начал я, сам удивившись, как много помню о самом ИЛ-144. — Как говорят специалисты, самолет неустойчив на «дозвуке». Ну и управление острое.

Заметив, как Генсек вопросительно вскинул брови, я пояснил:

— То есть самолет мгновенно реагирует на любое движение пилота. Не прощает ошибок, как говорится.

Леонид Ильич кивнул, показывая, что понял.

— Теперь о Бугаеве. Насколько мне известно, Борис Павлович вначале загорелся новой машиной. Он решил сам слетать в качестве шеф-пилота и чуть не свалил самолет в штопор. Хорошо, что командир корабля взял управление на себя и ситуацию выправил. Потом, уже при посадке, Бугаев занизил скорость, и едва не допустил сваливания самолета. Здесь тоже управление взял в свои руки командир корабля — летчик-испытатель КБ Туполева. Ну, это то, что я слышал о ситуации.

— Ты правильно слышал, — заметил Брежнев.

— Здесь могу добавить, что вообще Ил-62 и Ту-144 — это не просто разные самолеты, — я немного помолчал, подбирая слова. — Это разные философии управления. Ил-62 — это кульминация ручного управления большими лайнерами, а Ту-144 — это прорыв в будущее, тут пилот как часть человеко-машинной системы.

— Да уж учится нужно всем, даже таким асам, как Борис, — снова согласился со мной Леонид Ильич, но нахмурился — видимо, он посмотрел на ситуацию под другим углом зрения.

— Понятно, что Бугаеву не понравилось чувствовать себя некомпетентным. Но он человек дела — это в первую очередь. Хотя и выставил сразу претензии Туполеву, — я выкладывал все, что помнил по своей прошлой жизни о конфликте между Бугаевым и Туполевым, — но вызов Бугаев все-таки принял. Опять же, говорят, что вроде бы Борис Петрович пару раз на тренажеры приходил. Но кто-то из ближнего окружения видимо настраивает его против новой техники: чего мол учится и так все знаем, не такими зверями управляли. А это в корне неверный подход. Именно нужно учиться. Фактически готовить пилотов с нуля, со скамьи летных училищ.

— Это непосредственно ситуация. Что же касается конфликта… — я внимательно посмотрел на Брежнева и спросил:

— Вы позволите продолжить?

— Продолжай, Володя, твое резюме будет интересным, — Леонид Ильич внимательно слушал меня. Было видно, что вопрос его действительно волнует.

Видя, что Генсек очень устал, постарался закончить покороче:

— Когда-то давно читал рассказ, фантастический. Название и даже автора, извините, не вспомню. Суть сюжета: отец не может освоить сложную науку и запрещает заниматься ею сыну. Мотивирует тем, что раз он не справился, то никто не справится. По итогу сын «выключил» папе мозги и прекрасно освоил недостижимую для отца вершину. То же и с Бугаевым. Он сознательно «за», но видимо не смог достойно пережить то ощущение некомпетентности, которое почувствовал во время полета. Думаю, он с этим справится. А ТУ-144 — это наше будущее. На нем мы все «конкорды» мира обгоним.

Я встал, кивнул Леониду Ильичу и попрощался:

— Леонид Ильич, вижу вы устали, пойду я, не буду больше утомлять вас своим присутствием.

«Умен, Володя, очень умен. И слова плохого не сказал, и все претензии Бориса полностью обесценил», — подумал Леонид Ильич.

Он встал, по-отечески приобнял меня за плечо и, провожая к дверям, сказал:

— Люблю с тобой поговорить, Володя. Все у тебя правильно получается, все по полочкам сразу раскладывается. И при этом ничего для себя не просишь. Вот интересно мне, почему? — он остановился в прихожей и посмотрел на меня с вопросом в глазах.

— Почему не прошу? — я задумался и, ни капли не покривив душой, ответил:

— Так у меня все есть, Леонид Ильич! Вот прямо столько, сколько мне достаточно. Лишнего мне не надо. А большего я не для себя желаю — для страны.

Мы пожали друг другу руки. И, пожалуй, впервые я чувствовал себя на равных с Леонидом Ильичом.

Выйдя от Брежнева, по Кутузовскому направился к своему дому. Разговор с Леонидом Ильичом был все-таки напряженным, но, как это не странно, после него как рукой сняло ту гнетущую усталость, что порой возникает после длительных заседаний.

Шел медленно, давая мыслям улечься. Вечер был по-настоящему теплым. Пахло прогретым за день асфальтом.

По пути отмечал посты наружки — у газетного киоска двое, один в скверике. Что ж, охрана бдит. Со своими «прикрепленными», которые стояли в арке, поздоровался, кивнув на ходу.

Уже почти у подъезда услышал заливистый лай и едва не столкнулся с Лидой и Даниилом. Увидев меня, оба слегка смутились.

— Владимир Тимофеевич умная собачка Аська никак не хочет делать свои дела, а мы в кино опаздываем на вечерний сеанс… — затараторила Лида, от смущения совершенно забывая о знаках препинания.

— Товарищ генерал-майор, разрешите доложить… — глядя в сторону, начал Даниил.

— Не на службе, Даня, — остановил его. — Идите уже в кино, с Асей сам прогуляюсь.

Лида молча протянула мне поводок. Я взял его и, присев, потрепал Аську за ухом.

— Ну что, чудовище, пойдем гулять? — спросил ее.

Слово «гулять» Ася знала на пять с плюсом, а слово «кушать», наверное, на шесть. Зато команды «сидеть» и «рядом» игнорировала полностью. Надо будет встретиться с кинологом, проконсультироваться о дрессировке собаки. Вот только мне когда этим заниматься? А с женщин в воспитании этого милого существа, боюсь, будет мало толка. Ладно, пока еще маленькая, думаю, какие-то «манеры» удастся привить с возрастом.