Сев в «Волгу», открыл окно и кивнул водителю:

— В управление, Сергей.

На Лубянке, прежде чем подняться в приемную Удилова, зашел в буфет. Кофе, пара бутербродов. Бутерброды здесь выше всяких похвал. Вроде бы ничего особенного, просто черный хлеб, масло и тонкие кусочки красной рыбы, но вкус — закачаешься!

Перекусив, пошел к Удилову. На сытый желудок выговор от начальства не так остро воспринимается. Хотя, за что мне выговаривать? Вроде бы все, что надо, сегодня уже было сказано.

Но до приемной не дошел. Вадим Николаевич шел мне навстречу.

— К сожалению, не получится поговорить обстоятельно, я в «Аквариум», — сказал он и, слегка склонившись ко мне, тихо спросил:

— Владимир Тимофеевич, по тем документам, что я вам дал, какие-то действия предпринимали?

— Пока нет, — ответил ему. — Ждем, когда будет следующая доставка диппочтой.

— Будьте очень аккуратны, не спугните, — предупредил Удилов. — Лучше взять с поличным. Доказательства должны быть железобетонными. Сработать надо так, как вы это сделали с четой Горбачевых в свое время. Хорошо продумайте план операции, время здесь не главное, торопиться точно не надо. Главное — результат.

— Поймать можно только на передаче диппочты, но я пока не знаю, что такое должно прийти ему, чтобы он сделал это лично.

— Все будет сделано правильно, Вадим Николаевич, — сказал уверенно, хотя на самом деле этой уверенности не чувствовал.

Я попрощался с председателем Комитета и направился к себе. Но весь вечер в голове крутилась строчка из песни Высоцкого. К концу рабочего дня поймал себя на том, что напеваю:

«Освободили раньше на пять лет, и подпись Ворошилов, Георгадзе»…

Вечером закончил работу на полчаса раньше. Вышел в общий кабинет. Там застал только Даниила. Он уткнулся в монитор и делал вид, что увлечен работой, но по его неестественно прямой спине и ярко-красным ушам было ясно — парень изводится.

Попрощался:

— Всего, Дань.

Он лишь мотнул головой, не отрывая взгляда от экрана. Я не стал его расспрашивать. Захочет — расскажет сам. Но отметил про себя: несмотря на то, что я дал ему выходной, он вышел на работу. Пусть даже после обеда, но все-таки появился.

Спустившись в фойе, заглянул в книжный магазин — он занимал небольшую комнатку рядом с гардеробом. Ничего особенного. Прилавок от стены до стены, выкладка книг. За спиной продавца стеллажи с книгами. Книжный организовал еще Андропов, большой ценитель хорошей литературы.

Кроме меня покупателей не было. Я постоял в тишине, давая дневным заботам раствориться в запахе бумаги, красок и клея. Прошелся вдоль прилавка, выбирая подарки для своих девочек.

Свете взял томик Андрея Вознесенского «Витражных дел мастер». Ей точно понравится. Леночке выбрал сказки Евгения Пермяка. Продавщица посоветовала книжку «Весенние перевертыши», Тендрякова — для старшей дочери. Прочитал аннотацию, кивнул — в самый раз. Сюжет немудреный, но вопросы ставятся важные — о том, как проходит взросление и что чувствует подросток. Помню, я когда-то давно читал эту книгу — она не дает готовых ответов, но заставляет думать.

— Посмотрите еще эту вот, недавно получили, — сказала Анна Ивановна, пожилая грузная женщина в очках, протягивая мне «Киммерийское лето». — Для тринадцати лет в самый раз.

— Спасибо, но я, пожалуй, воздержусь, — ответил ей, откладывая книгу.

Я ее тоже читал когда-то. Книга, конечно, отражает какую-то часть реальности своего времени, но… вся какая-то поверхностная, что ли? Быт, разговоры, вечное бунтарство против «произвола предков», вино. Мне, признаться, показалось, что алкоголь в этой книге не просто деталь, а какой-то слишком уж обязательный атрибут взрослости, что ли? История оставляет ощущение пустоты, нет того «послевкусия», которое не отпускает даже спустя несколько лет. Пусть лучше читают о трудном взрослении у Тендрякова.

С книгами у меня всегда так: стоит дорваться — и остановиться очень трудно. Я не удержался и взял еще — себе, для души. Руки сами потянулись к четырехтомнику Паустовского. «Повесть о жизни» — страшенный дефицит в это время, в свободной продаже не купишь. Хороший русский язык, воспоминания о людях, с которыми автора сводила жизнь: начиная от Ленина и заканчивая тем же Аркадием Гайдаром — с ним Паустовский чисто по-человечески дружил. Перечитывать — одно удовольствие.

— Анна Ивановна, это тоже заверните, пожалуйста, — попросил продавщицу.

— Тоже для супруги, Владимир Тимофеевич? — поинтересовалась она и добавила:

— Хороший выбор.

— Нет, это я себе. Хотя… жена тоже прочитает, — ответил ей, укладывая покупки в портфель.

Дальше по привычному маршруту до дома. Не успел войти в квартиру, как на мне повисли дочки. Рассказ об Артеке продолжился.

— А Таня подружилась с мальчиком из Монголии, он знает русский язык, — доложила Леночка. — У него имя такое красивое — Бектер!

— На монгольском это значит — уверенный в себе, — добавила Таня. — Мы будем переписываться, и я решила учить монгольский язык!

— Хорошее дело, — я обнял девчонок и притворно прорычал:

— Р-ррраздавлю!

Они взвизгнули и захохотали. Поставил их на пол и пока разувался, девочки взахлеб, перебивая друг друга, принялись рассказывать об Артеке: о море, о новых друзьях и вожатой, которая хорошо играет на гитаре. Из этого потока слов выхватывалось: «а потом мы…», «а в столовой…». С кухни слабенько тявкнула Аська — видимо, тоже решила напомнить о себе и отметить мой приход.

Вручил девочкам книги, попросил разобрать и поставить на полки — взрослые в зал, детские забрать в свою комнату.

Светлана стояла, прислонившись к дверному косяку и с улыбкой смотрела на нашу возню. Взял томик Вознесенского, протянул ей:

— Это тебе.

Она наугад открыла книгу и прочла с какой-то грустной нежностью, чуть растягивая слова:

— Я вечный твой поэт и вечный твой любовник, и больше ничего… — Света лукаво улыбнулась.

— Пойдем есть, вечный мой… — она хотела сказать «любовник», но, посмотрела на дочек и передумала, — вечный мой поэт.

В ее серых глазах плясали веселые искорки.

— Красиво написано. Пойдем, буду кормить тебя, романтичный мой, — и она направилась на кухню.

Я заглянул в ванную, встал под душ. Вода смывала не только летнюю пыль, но и все рабочие проблемы, заботы, мысли о незавершенных делах.

На кухне возле плиты колдовала Лидочка. В отличии от Дани, который мне сегодня напомнил мокрого воробья, она сияла, как начищенный медный самовар. Глаза горят, улыбка от уха до уха. Никакого стеснения, сплошная уверенность в себе и радость, буквально бьющая через край.

— Владимир Тимофеевич! Я выхожу замуж! — сообщила она, едва я переступил порог кухни.

— Рад за тебя, Лида. Поздравляю!

— Родители, конечно, были в шоке, а бабушка, та прямо так и заявила: мол, не думали, что кто-то позарится на тебя. А я на нее не обиделась — она же старенькая, — почти без пауз докладывала Лида.

Светлана улыбалась, точно слушает эти новости уже не в первый раз и явно в разных вариантах.

— А Даня им очень понравился. Честное слово! — продолжала Лида. — Мама аж прослезилась. А папа с Даней два часа про политику разговаривал. И заявление в ЗАГС подали уже. В августе свадьба! — и тут же, без перехода:

— А когда Даня ушел, бабушка сказала: «Слава Богу, не повар!», и перекрестилась. Но это тоже потому, что она старенькая. А вот то, что он пить отказался, хотя папа предложил ему коньяк, это понравилось всем. Даже бабушке.

И тут же, раскинув в стороны руки, в одной из которых она держала поварешку, а в другой толкушку, Лидочка попыталась изобразить пируэт, но не удержала равновесия и упала прямо на пятую точку. И рассмеялась — громким, счастливым смехом.

Я тоже рассмеялся. Лидочкин взрыв жизнелюбия и абсолютная уверенность в своем счастье были заразительны.

— Поздравляю, Лида! — по крайней мере, мне стало понятно, почему Даниил сегодня сбежал от Лиды на работу — видимо, порция Лидочкиных эмоций для него оказалась чрезмерной.