— Спасибо! — совершенно искренне поблагодарил он. — Большое спасибо, товарищ!

И ушел, радуясь, что не придется заходить в мое купе. «Кобра, как есть кобра», — думал он.

Я хотел вернуться к своей поздней гостье, но через дверь до меня донеслись ее мысли: «Георгадзе приказал любой ценой сорвать концерт. Хотела бы я знать, с кем он говорил по телефону? Надо будет осторожнее, если Михо узнает, что подслушивала, то найдут меня в Москве-реке»…

Виктория уже лежала в моей постели. Когда я вошел, она повернулась на бок и «случайно» задела халатик. Красная ткань стекла на пол и успокоилась шелковой лужей. Призывно посмотрев на меня, женщина похлопала ладонью по простыне.

Я поставил поднос на столик, включил радио. Купе заполнил хриплый голос Высоцкого:

'Рвусь из сил, и из всех сухожилий, но сегодня опять, как вчера,

Обложили меня, обложили'…

— Символично, — усмехнувшись, выключил радио. — Оденьтесь, Виктория Эдвардовна. И желательно, быстро. Я выйду, чтобы не мешать вам.

— Да зачем? Поверьте, Володя, я вас вовсе не стесняюсь.

— Затем, чтобы шею вам не свернуть, — и открыл дверь купе. — Когда я вернусь, вас здесь быть не должно.

Вышел в тамбур. Стоял, смотрел на мелькающие огни — поезд пронесся мимо какого-то населенного пункта.

Виктория Суханова, в будущем — Лазич. В той моей жизни, которую я уже прожил и о которой я не хочу вспоминать, о ней ходило много сплетен. О том, что она была любовницей Георгадзе, я тоже слышал. Но не верил, считая, что завистники просто исходят ядом. Однако после смерти Георгадзе Виктория тут же выскочила замуж за серба, проживающего в Германии и укатила из страны.

Вернулся в купе, Виктория не ушла. Халат застегнут на все пуговицы, поза скромная — монашка, да и только. Правда, бокал с шампанским портит образ «невинной фиалки». Посмотрел на нее сверху вниз.

— Я попросил вас уйти, — напомнил ей.

— Владимир Тимофеевич, простите. Видимо, вино ударило в голову. Ничем другим я не могу объяснить свое развязное поведение, — она вздохнула, вроде бы искренне. — Мне действительно нужно с вами поговорить. Мне нужна ваша помощь.

«Хороший ход, — подумал я. — Сейчас она будет просить меня устроить ей роль в фильме».

Я не ошибся. Артистка улыбнулась, несколько смущенно, и я почти поверил, но перед глазами вдруг встала недавняя картина: тонкая золотая цепочка в ложбинке между шикарных грудей. Почему-то вдруг вспомнилась Алевтина. Та, по крайней мере была искренней. Моргнул, прогоняя наваждение.

— Вы же знаете, что я дублировала саму Элизабет Тейлор в фильме «Синяя птица»? Со спины я очень на нее похожа, хотите, продемонстрирую? — и она встала.

— Спасибо, не надо. Все, что можно вы уже продемонстрировали пять минут назад. Если вам нужна роль в новом фильме, то не по адресу. Это к Константину де Грюнвальду. Или к Евгению Татарскому. Я далек от мира кино. А теперь прошу покинуть мое купе, — я открыл дверь и посторонился.

— Вы не знаете, от чего отказываетесь, — прошептала она, будто невзначай задев меня бедром.

— Спокойной ночи, — ответил ледяным тоном, хотя самого бросило в жар, и закрыл за ней дверь. Прислонился горячим лбом к зеркалу, надо остыть.

Прошел к столу, налил водки, выпил. И только потом вспомнил про таблетку. Хмыкнул — захмелеть не получится, даже немного. Включил радио. Концерт Высоцкого в записи продолжался.

«Там шпионки с крепким телом, ты их в дверь, они в окно, говори, что с этим делом мы покончили давно», — услышал я и расхохотался. Владимир Семенович, все-таки, вы — гений!

Посмотрел на часы — ого, уже два. Все, спать. Завтра действительно будет сложный день.

Утром побрился, привел себя в порядок. Очень рано — еще не было пяти. Сталкиваться с Джоан Боэз сейчас не стоит. Пусть думает. Когда поезд прибыл в Ленинград, я последним покинул вагон.

День действительно выдался суматошным. Мои парни встретили на вокзале, дальше отправил двоих в МВД, проинструктировать перед концертом. Так же приказал проверить площадь на предмет взрывных устройств.

Работы хватало всем. И Большой дом на Литейном проспекте, и все прилегающие к площади отделения милиции походили на растревоженные муравейники. На площади уже смонтировали сцену. Впервые концерт будет транслироваться на большие экраны.

Зрители прибывали уже с утра. В основном молодежь. Пока их было немного, милиционеры еще проверяли документы. Обратил внимание на то, что «сотрудников в штатском» сегодня очень много. Кажется, что все УКГБ по Ленинградской области здесь — полным составом.

Сразу после обеда подтянулась съемочная группа. Камеры на штативах, на плечах операторов, на кране — для съемок сверху.

Галину Брежневу я увидел уже перед самым концертом. Она стояла в гримерке и о чем-то мило беседовала с Аллой Пугачевой. Наша советская прима улыбалась, и я невольно обратил внимание на щербинку между передними зубами певицы. От этой изюминки Алла избавится очень скоро, а вот от скандального характера — никогда.

Я поговорил с Богомоловым, подождал, пока Галя закончит разговор. Как только она покинула гримерку Пугачевой, подошел к ней — почти одновременно с Викторией.

— А где Наталья? — Галина Леонидовна поднял одну бровь. — Что-то я не понимаю, неделю ныла про концерт и не пришла.

— Она с Видовым поругалась. Приревновала опять к кому-то. Тот устроил скандал, — Виктория закинула голову и рассмеялась. — Так что, Галочка, мы с тобой вдвоем.

«Было бы кого там ревновать, в постели Видов куда хуже, чем на экране. Примитивный самец», — подумала злейшая подруга и довольно усмехнулась.

— Галина Леонидовна… — начал я, но она меня перебила:

— Володя, мы с тобой знакомы лет сто, уж ты-то хоть можешь без этого официоза? — и она скривилась.

— Хорошо, Галина, Виктория, вы концерт смотрите отсюда. От телохранителей ни на шаг, — я постарался донести до женщин всю серьезность моей просьбы, но с Галей — что об стену горох.

— Задолбали уже эти телохранители, скоро на унитаз рядом будут садиться, — и она сердито посмотрела на Богомолова.

Тот стоял с непроницаемым лицом, мысленно сканируя обстановку.

— И все-таки, Галина, я очень прошу вас сегодня обойтись без эпатажа, — сказал с нажимом, но в ответ дочь Брежнева только легкомысленно фыркнула.

— Владимир Тимофеевич, можно вас на пару слов? — ко мне подошел Марсель.

— Что случилось? — я отошел в сторону.

— Из Москвы звонили, Сахаров сбежал, — доложил Азимов.

— Интересно, как он мог уйти? — я удивился, сбежать от матерых оперов наружки — это из области фантастики.

— Не поверите, связал простыни и вылез по ним на улицу. Сказали, чтобы мы были наготове — вероятнее всего, едет в Ленинград.

— Хорошо, Марсель. Задача прежняя — не допустить беспорядков, — я хотел, было, вернуться к Галине Леонидовне, но Марсель уточнил:

— К Джоан Боэз его не пропускать?

— Да почему же, пусть идет, — я пожал плечами. — Думаю, его ждет неприятный сюрприз.

Пока мы говорили, начался концерт. Зрелище было ярким, публика благодарной. Овации, восторженный рев толпы. Даже присутствие милиционеров не смущало молодежь, получившую, по сути, подарок — популярных западных исполнителей. Наших артистов принимали тоже очень тепло, особенно Пугачеву.

Сахаров появился после небольшого антракта, сильно помятый, бледный. С того времени, как я его видел в суде, он сильно сдал, похудел, хотя, казалось, куда больше? Бежит, сгорбившись, отчаянно машет руками, в глазах нездоровый блеск, челюсть вперед. Неприятный человек. Наверное, если бы я был художником, то именно так изобразил бы сумасшедшего.

За ним следовал Кобылин, как всегда спокойный, как танк. Соколов и Азимов шли чуть поодаль.

Сахаров проскочил в гримерку Джоан Боэз. Тут же из-за неплотно прикрытой двери полилась очень эмоциональная тирада: «Фак» и «Шит» чередовались буквально через слово. Дверь распахнулась, вышла разгневанная певица и следом Сахаров.