Прокурор задавал вопросы спокойно, сухо, точно формулируя. Вольский тускло, без эмоций, отвечал на них. Он сдавал всех, рассказывал все. О том, с каким энтузиазмом Ельцин ухватился за идею диверсии на станции, о том, как Борис Николаевич планировал возглавить операцию по спасению людей. То, что он даже заготовил тексты для журналистов, Вольский тоже вспомнил.
Ельцин все-таки вскочил и, игнорируя стук молотка судьи, закричал:
— Это все ложь! Аркадий, ты сошел с ума! Почему вы верите этому сумасшедшему, граждане судьи⁈ Его в институт Сербского нужно, на освидетельствование! Я впервые слышу об этом, это клевета.
— Успокойтесь, гражданин Ельцин, — спокойно произнес прокурор. — У обвинения имеются важные доказательства в виде записи ваших бесед с гражданином Вольским. И я ходатайствую перед судом о приобщении этих вещественных доказательств к делу.
Судья задумалась, посовещалась с заседателями и объявила перерыв на месяц в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Все встали, и пока судья и заседатели выходили из зала, я «слушал» мысли.
«Я умываю руки, — думал Падва. — Но какой идиот! Борис Николаевич, как же вы крупно сели в лужу и меня за собой тянете. Надо будет красиво отказаться от участия в процессе».
У прокурора мысли текли в другом направлении. «Буду настаивать на высшей мере, — думал он. — Но следующее заседание придется вести в закрытом режиме. Слишком много закрытой информации может всплыть. Может даже военным судом будем рассматривать дело».
Только Вольский, когда его выводили из зала, был совершенно отрешен, будто не участвовал в происходящем. В уме он крутил одну фразу, как заезженную пластинку: «Ну вот и все… Вот и все… Вот и все… Все кончилось…»
Приехав из суда на Лубянку, я застал Удилова на работе. Он был в кабинете и разговаривал с кем-то по телефону. Я присел к столу и с трудом подавил желание поправить ряд карандашей перед Вадимом Николаевичем — один выбился из «строя» и лежал немного косо.
— Владимир Тимофеевич, как ваше впечатление от процесса? — как бы между делом поинтересовался Удилов.
— Вполне на высоте. Но у меня тоже вопрос: что вы сделали с Вольским? — вроде бы в шутку произнес я.
Но Удилов ответил вполне серьезно:
— У нас специалисты работают, и специалисты высококлассные. Тем более, что у любого человека есть своего рода точка напряжения — как в стекле. Даже если легонько ткнуть в нее, то человек выкладывается, начинает рассказывать все, что он знает и обо всех. — он налил воды в стакан, но пить не стал.
— Если хотите, можете ознакомиться с протоколами допросов, — продолжил Удилов. — Там много интересного. Я лично беседовал с ним на завершающем этапе, когда его готовили к процессу. И, знаете ли, выбор у Вольского был небольшой. Либо сотрудничество со следствием и впереди перспектива жизни. Либо высшая мера наказания — без вариантов. Вольский выбрал первое. А точку напряжения мы нашли с вашей помощью. Это его дневники. Там скрупулёзно зафиксированы все его действия, все разговоры, все адреса и телефоны. Эти дневники — часть его самого, в них он жил больше, чем в самой жизни. Но я пригласил вас по другому поводу.
Удилов открыл ящик стола и положил передо мной газету, развернутую примерно в середине и загнутую пополам.
— Читайте, — предложил он.
Я быстро пробежал глазами статью. «Концерт в Советском Союзе» — большими буквами название. В статье говорилось, что в Ленинграде состоятся съемки совместного советско-английского фильма «Карнавал». Так же написали, что в связи с этим событием будет проведен концерт с участием популярных исполнителей: группы «Сантана», ансамбля «Бич Бойз», будет петь известная прогрессивная певица Джоан Баэз и аккомпанировать ей будет известная кантри-группа «Вилледж пипл». Кроме того, говорилось в статье, в концерте примут участие известные советские вокально-инструментальные ансамбли. Дальше шло перечисление ансамблей: «Веселые ребята», «Коробейники», «Скоморохи», «Песняры» и «Ариэль». И вишенкой на торте, захлебываясь восторгом, автор статьи поставил целый абзац дифирамбов еще начинающей, но уже очень известной эстрадной звезде — Алле Пугачевой.
Я профессионально выцепил главное из текста и зачитал вслух:
— «Как нам сообщили, концерт состоится четвертого июля». В день независимости США?
— Зрите в корень, Владимир Тимофеевич, — председатель КГБ усмехнулся, но как-то невесело. — Кто дал команду напечатать эту заметку шестнадцатого июня в «Ленинградской правде», никто не может вразумительно ответить. Но ссылаются на ТАСС. Вам бы лучше поехать разобраться. Романов может наломать дров. Времени осталось мало. К сожалению, о ситуации доложили только сегодня. Наши коллеги из Ленинградского комитета уже провели большую проверку. Однако вопрос надо решить. Подготовка к концерту действительно идет. Фуры с оборудованием музыкальных групп стоят на границе с Финляндией. На Дворцовой площади уже начали монтировать сцену. Мне бы хотелось услышать ваш анализ ситуации. Как по вашему мнению, Владимир Тимофеевич, будут развиваться события?
Я по прошлой жизни знал о том, что случилось в Ленинграде четвертого июля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Причем слышал о тех событиях от непосредственного участника. Тогда я был Владимиром Гуляевым и служил в армии последний год. В семьдесят девятом один из молодых, недавно надевших сапоги, был родом из Питера. Он рассказывал много интересного о жизни в Питере и о волнениях после отмены концерта в том числе.
Никакой политической подоплеки в них не было, протесты самоорганизовались буквально за какой-то час после объявления об отмене мероприятия. Просто молодежь была оскорблена наглым обманом. А народу собралось много, тысяч десять-пятнадцать, не меньше.
Салага с удовольствием рассказывал:
— Там дворцовая площадь вся была забита людьми. Вы представляете, что такое Дворцовая площадь в Ленинграде? Так вот там яблоку негде упасть было. Но давки не было, как-то сами порядок поддерживали. Потом кто-то залез на колонну, ну… знаете, где ангел стоит с крестом? — пояснял он нам. — Стал кричать, что нас Битлов лишили, Лед Зеппелин лишили, теперь вот Сантаны лишили. Народ стал скандировать: «Сан-та-на! Сан-та-на!». Какой-то комсомолец вылез, пытался всех организовать и возглавить, но его быстро согнали. А потом все вышли на Невский. Народ на нас из окон таращился. Бабки с кошелками в стены вжимались. А мы пели: «Харе Кришна, харе Рама»… — и говорил он это с таким упоением, вспоминая тот небольшой миг свободы, единства, единения…
Я вздохнул, Удилову об этом точно не стоит рассказывать. Поэтому предложил такой вариант:
— Романов в народе очень непопулярен. Да что там деликатничать, его не просто не любят, а даже, пожалуй, ненавидят. Серьезный раздражитель для людей. И, скорее всего, он отменит концерт. Я не удивлюсь, если уже позвонил в Лондон и отозвал наших специалистов, которые должны были заниматься урегулированием правовых вопросов. Контракты, так понимаю, еще не подписаны?
Удилов кивнул и попросил:
— Продолжайте.
— Хорошо. То, что народу на концерт соберется очень много, это ясно. То, что люди будут молодые, горячие — это тоже ясно. Вряд ли после сорока кто-то отправится на подобное мероприятие, И реакцию молодежи на отмену концерта тоже легко предположить. Пойдут искать правду, восстанавливать справедливость, наказывать виноватого, и скорее всего, направятся к редакции газеты «Ленинградская правда».
— Думаете, хорошо организованная провокация? — уточнил Удилов.
— Вряд ли. Самодеятельность чистой воды. Скорее всего, какой-нибудь журналист, или даже стажер просто запустил газетную «утку», которую подхватили другие газеты. Такое уже случалось не раз. Просто поинтересуйтесь, с кем у главного редактора был недавно конфликт, или по отношению к кому он поступил несправедливо, и вы найдете реальный «источник информации».
— Что предлагаете делать? — Удилов все-таки поправил свой ряд карандашей, а я впервые подумал, что вряд ли это из любви к порядку. Может быть талисман какой-то?
