— А что делать? Запускать фуры с оборудованием, форсировать подписание контрактов и проводить концерт. Ну четвертого, ну июля, и что? Выходной день, воскресенье. Вряд ли кто-то из пришедших на концерт вспомнит о дне независимости США. — Я вздохнул и добавил:

— Другое дело Романов. Он боится, что ему за это совпадение дадут по шапке. И уж о последствиях отмены концерта он точно не думает. А если и думает, то в самую последнюю очередь.

Снова зазвонил телефон. Удилов взял трубку и послушав минуту, ответил:

— Да, Александр Яковлевич. Да, Медведев здесь. — и он передал мне трубку.

— Слушаю, товарищ Рябенко, — сказал я, услышав его обычное: «Алло, Володя?».

— Ждем тебя утром в Заречье. Леонид Ильич хочет поговорить с тобой, — сказал генерал Рябенко и положил трубку.

— В Ленинград все-равно придется съездить, оценишь ситуацию на месте, — и Удилов встал, подавая мне руку.

После крепкого рукопожатия я вышел из кабинета. С Романовым вряд ли будет просто, подумалось мне. Я вспомнил прошлую встречу с ним. Его обиду на Брежнева и зависть к Машерову. Похоже, поездка предстоит хлопотная.

Вышел из здания Комитета. Лейтенант Коля уже ждал меня возле машины.

— Владимир Тимофеевич, как хорошо летом-то! — воскликнул он.

Я улыбнулся. Все-таки влюбленный человек выглядит по-другому. Светится изнутри, что ли?

Вечерело, но по-летнему. Светло и небо по-настоящему ясное, без облачка. Ни намека на дождь, который прошел днем, когда я был на суде. Воздух после недавнего дождя был свежим.

Я обошел «Волгу», до ослепительного блеска надраенную Николаем.

— Коля, езжай домой. Я пройдусь пешком, — сказал ему. — Утром жду в семь, поедем в Заречье.

— А как же вы, Владимир Тимофеевич? — мне показалось, что Николай встревожен.

— Езжай, сказал, — я махнул рукой, отметая его сомнения. — погода хорошая, разомнусь немного.

Он. Нехотя кивнув, сел за руль. Я наблюдал, как автомобиль бесшумно отъехал, вливаясь в поток транспорта. Потом неспешно прошел через площадь, мимо памятника Дзержинскому.

На площади многолюдно. Все-таки три станции метро рядом, магазин «Детский мир» и куча министерств. Люди шли деловито, не спеша — все-таки рабочий день закончился. Женщины в сарафанах, легких блузках и расклешенных юбках. На ногах у многих открытые босоножки на невысоком каблуке или удобные туфли-лодочки. Мужчины в светлых или полосатых рубашках на выпуск, пиджаки на руке, многие с портфелями в руках.

Прошла группа загорелых людей, явно иностранцы.

Шел быстрым шагом. Движение стало оживленнее. Чувствовалась легкая усталость конца дня. На многих лицах читалось предвкушение вечернего отдыха.

Мимо Большого театра вышел на Арбат. Стайка девчонок, громко щебеча, обогнали меня. Навстречу прошла старушка с авоськой, в которой виднелся батон и пучок зелени. Двое мужчин обсуждали что-то, один при разговоре размахивал газетой.

Воздух был наполнен запахом асфальта, сладкой дыни с уличного лотка, легкого аромата духов «Красная Москва» от проходящей мимо женщины в белом платье в мелкий горошек.

Я шел и с каждым шагом чувствовал, как уходит тяжелое, тягучее чувство, оставшееся после суда. Там время текло иначе — медленно, тягуче. Здесь же оно несется, звенит трамвайными гудками, шуршит шинами автобусов, «Жигулей» и «Москвичей».

Я перестал думать о предстоящих делах. Сейчас — только ровный асфальт под ногами, теплый летний ветерок и долгая, пешая прогулка домой. Я шел, и день, длинный и насыщенный, наконец, отпускал меня.

Возле дома был часа через два с половиной. Прогулка вышла что надо, мысли прояснились, и еще нагулял изрядный аппетит. Поднимаясь в лифте, уже предвкушал сытный ужин. Вышел на своем этаже и попал в эпицентр скандала.

Шумела Олимпиада Вольдемаровна. Она куталась в теплый платок поверх халата, на ногах были надеты тапочки, но сегодня почему-то поверх вязаных шерстяных носков. Однако соседка была накрашена, голубые тени над глазами, тоненько выведены карандашом стрелки на верхних веках и тем же карандашом нарисованы ниточки бровей. Губы, по моде пятидесятых годов, бантиком, помада алого цвета, в тон накрученной на голове чалме.

— Лидия! — наседала она на мою домработницу с самым боевым видом. — Лидия, я много раз просила вас не петь! Это издевательство над моим абсолютным слухом!

— Это ваш слух — издевательство над моим абсолютным счастьем! — не осталась в долгу Лидочка. — У меня душа поет, вот и я пою.

Обернувшись ко мне, сообщила уже спокойным голосом:

— Владимир Тимофеевич, здравствуйте и до свидания. Я пошла домой. Ужин на плите.

И понеслась вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

— С Аськой я погуляла! — крикнула она с площадки этажом ниже.

Вздохнул.

— Олимпиада Вольдемаровна, простите ее, — попытался я сгладить углы.

Соседка ничего не ответила. Развернулась и с достоинством королевы начала подниматься по лестнице, ворча под нос: «Вот мы в их годы такими не были. Куда катится мир?»…

Аська встречала меня в прихожей, куцый хвостик вертелся, как пропеллер. Присел на банкетку, как она тут же развалилась у моих ног, подставляя живот. «Почесать пузико», — так называла этот ритуал Леночка. Почесал. Что уж лишать собаку ласки?

Поужинав, в душ и спать. Уснул сразу же, будто провалился.

Звон будильника вернул меня к текущим делам. Сейчас в Заречье. Даже не могу предположить, что нужно Леониду Ильичу? О чем хочет поговорить? О суде над Ельциным? Нет, это вряд ли. И без меня есть кому доложить. Других срочных дел, как не напрягался, не мог вспомнить. Насколько я знаю, Леонид Ильич собирается в отпуск, в Крым. Может, что-то в связи с его поездкой?

Я не ошибся в своих предположениях. Почти.

Когда приехал в Заречье, Леонида Ильича застал в саду, в беседке с газетой. В белой футболке и легких брюках, он казался простым, обычным человеком.

На столе чай, несколько видов варенья в небольших розетках, рядом тарелка с выпечкой.

— Володя, как раз к чаю, — радушно пригласил он меня за стол. — Я вот небольшой отпуск взял, на неделю. Врачи рекомендуют отдохнуть. А в августе, как обычно, в Крым.

— Что-то случилось, Леонид Ильич? — поинтересовался я.

— У меня, собственно, несколько вопросов. Первый по Ельцину. Ты на суде был. Мне, конечно, тут полный отчет сделали. Но что сам скажешь? — и он ожидающе посмотрел на меня.

— Ельцин вначале суда, и Ельцин после заявления Вольского — это два разных Ельцина, — ответил ему. — Если вначале он надеялся, что все сойдет с рук и он отделается воспитательной работой, может, исключат из партии и отправят на хозяйственную работу, в строительство, то после показаний Вольского у него буквально сорвало крышу. Прошу простить за жаргонное выражение, но тут оно подходит больше всего.

— Ну так вот, у меня из Свердловска новости, — Леонид Ильич отложил газету. — Катушева туда вернули.

— С поста секретаря ЦК? — я хмыкнул.

— Секретарем его оставили — пока, — Брежнев нахмурился. — Посмотрим, как он разгребет то, что его протеже наворотил. А так-то мне от тебя немного надо, и здесь мой интерес совпадает с интересом Удилова. Ускорь свою командировку в Ленинград. Во-первых Галя собралась на этот концерт Сантаны и кто там у них еще? Ну, коммунистка американская?

— Джоан Баэз, — подсказал я.

— Во-во, она. Но, собственно, это не главная причина. Разберись там, на месте, что Романов творит. Слухи доходят самые разные. На счет свадьбы его сына, на счет его вольных заявлений, — Брежнев вздохнул. — Комитет партийного контроля пишет, что ничего такого не было, а из Большого дома докладывают обратное. Я сегодня позвонил по поводу концерта, так он мне прямо ответил, что он никакого концерта не будет, что это все ложные слухи и он-де первый раз услышал об этом после клеветнической публикации. Редактор «Ленинградской правды» отстранен и решается вопрос привлечения его к ответственности — сначала партийной, а потом, может быть, и уголовной.