Сомнения одолевают меня, я стучу в дверь несколько раз.

Слышу шаги внутри комнаты.

— Я буду в машине, — удивляет меня Скар.

— Ты не идешь? — спрашиваю я.

— Нет, он хочет поговорить с тобой наедине.

На этой ноте Скар уходит, оставляя меня на произвол судьбы.

Дерьмо.

Я надеялся, что там у меня будет Скар, который меня поддержит.

Зная Джошуа, он будет в бешенстве, что я вообще впутался в эту историю, общаясь с парнями, которым не доверял с самого начала.

Когда мы только начали работать вместе, он ясно дал мне понять, что я должен быть осторожен с теми, с кем общаюсь. Мое ближайшее окружение должно состоять только из людей, которые, как я точно знаю, не ударят меня в спину.

В следующую секунду дверь открывается, и я съеживаюсь при виде сорокалетнего мужчины с другой стороны.

Он не выглядит счастливым, это точно.

Я быстро оглядываю его.

Черные волосы Джошуа зачесаны назад, и он одет в костюм — что нового?

Можно подумать, что он направляется на какое-то престижное мероприятие, хотя на самом деле он, вероятно, собирается остаться дома на весь день и заказать что-нибудь в номер. В этом весь Джошуа. Он богат и успешен, и всегда одевается соответственно, даже по выходным.

Я ожидаю, что его приветствие будет звучать примерно так: «Какого черта ты сделал?», но вместо этого он ничего не говорит.

Ничего, кроме:

— Внутрь. Сейчас.

Я подумал, что рассказать Джошуа о том, что произошло прошлой ночью, будет проще, чем пережить это.

Жаль, что я не знал, что, рассказав ему обо всем, мне придется проходить через это заново.

К тому времени, когда заканчиваю рассказ, чувствую, что меня вот-вот стошнит. Комната кружится, в легких не хватает воздуха, и я на грани полномасштабной панической атаки.

Сидя на диване напротив меня, Джошуа пытается переварить информацию, которой я с ним поделился. Он долго молчит, даже не смотрит на меня, тупо уставившись в никуда.

Я не могу представить, что он сейчас обо мне думает.

Черт, готов поспорить, он жалеет, что вообще стал моим наставником.

— У меня не было выбора. У него был пистолет, и я...

— Я знаю, — обрывает он меня. — Я знаю, что это не твоя вина, малыш.

Каждая клеточка моего тела расслабляется.

От его слов у меня в груди появляется облегчение, и я резко выдыхаю, пытаясь успокоиться.

— Ты не знал, что так все выйдет. Ты просто хотел отдохнуть. Это не преступление. — Понимание в его голосе шокирует меня.

Что? Никаких нотаций?

Никаких «тебе следовало бы предугадать такое»?

Он слишком спокоен.

Это меня пугает.

— Ты совершил ошибку, которая вылилась в нечто большее, чем кто-либо мог предположить. Ты просто оказался не в том месте не в то время. Мы можем это исправить.

На долю секунды я почти обрадовался, что Скар за моей спиной позвонил Джошуа.

Я рад, что у меня есть поддержка моего наставника, который поможет мне пережить этот кошмар.

— Я знаю, что мы должны пойти в полицию. Мы должны рассказать им все, — констатирую я очевидное.

И тут он говорит то, что я меньше всего хотел бы услышать.

— Это не то, что я имел в виду...

Я несколько секунд моргаю, ожидая, что он продолжит.

Но он этого не делает.

— Кейн, послушай меня... — Он соединяет ладони вместе, наклоняется вперед и упирается локтями в колени. — Ты хоть представляешь, как повлияет на твою карьеру обращение в полицию?

У меня отвисает челюсть.

Он только что намекнул, что моя карьера важнее, чем справедливость?

— В твоем контракте четко указано, что ты ни при каких обстоятельствах не можешь делать ничего, что могло бы выставить лейбл в негативном свете. То, что ты предстанешь перед судом за то, что, увез кого-то с места преступления, не принесет хорошего пиара. Тебя бы уволили без малейших колебаний.

Слышу, что он говорит, и я согласен.

Но как бы я ни любил петь, сейчас мне абсолютно наплевать на все эти юридические тонкости.

Мне плевать, если лейбл откажется от меня. Плевать, если я больше никогда не выйду на сцену.

Грей мертв.

Я не буду защищать его убийцу.

Я не могу.

— Вы же не думаете, что я буду молчать. Я не смогу с этим смириться.

— Есть еще тот факт, что по закону ты обязан выпустить четыре альбома. Это прописано в твоем контракте.

Я хмурюсь. Пока что я опубликовал только один, но какое это имеет отношение к делу?

— Если ты обнародуешь эту историю, лейбл имеет право потребовать, чтобы ты вернул аванс в размере двух миллионов долларов, который они установили за нарушение контракта.

Мой первый альбом вышел шесть месяцев назад. Все прошло идеально, чтобы обналичить половину того, что выделил мне лейбл, но у меня еще есть миллион долларов, которые я могу потратить.

Я еще не заработал достаточно, чтобы выплатить аванс, а это значит, что пока я не получил ни пенни за свои песни или концерты. Единственный способ для меня получить деньги за свою работу — это полностью расплатиться с лейблом.

Большую часть денег, которые они мне дали, я потратил на оплату маминых долгов и больничных счетов с тех пор, как сломал ребра, пытаясь защитить ее от нашего домовладельца-извращенца.

Еще большая часть денег ушла на покупку ранчо для моей мамы и его содержание.

Сумма, которую я был бы должен лейблу, если бы они отказались от меня, примерно равна той, что сейчас осталась на моем банковском счете.

Я мог бы вернуть им деньги, но тогда на моем счету не осталось бы ни доллара. И я сомневаюсь, что какой-либо другой лейбл захотел бы подписать со мной контракт после такого скандала.

Мы были бы разорены.

Снова.

— Что это будет значить для нас? Моей мамы и меня?

— Вернетесь к тому, с чего начали, — отвечает Джошуа.

Он делает паузу.

— Послушай, твоя карьера только начинается. Ты на пути к тому, чтобы стать одним из величайших артистов нашего поколения. Хочешь все испортить из-за одной ошибки?

Я не могу говорить, в горле комок вины.

— Ты же не хочешь, чтобы твоя мама снова стала бездомной?

Слезы снова текут по моему лицу, но на этот раз я не вытираю их.

— Ты хочешь, чтобы из-за тебя она снова оказалась на улице? Тебе придется попрощаться с той прекрасной жизнью, которая у вас сейчас есть, из-за преступления, которое не ты сам совершил? Ты защитник своей мамы. Так она тебя называет, не так ли?

Очень немногие знают о том, как меня прозвала мама.

В основном потому, что, произнеся это при людях, мы бы навлекли на себя вопросы, на которые не хотели отвечать.

Мой отец всегда ненавидел нас.

Он ненавидел то, что его девушка на одну ночь забеременела от него, и его контролирующая, старомодная семья вынудила его жениться на ней. Отец ненавидел то, что ему пришлось жениться, вместо того чтобы наслаждаться холостяцкой жизнью.

Он ненавидел нас, но больше всего ненавидел ее.

Отец обвинял ее в том, что она забеременела и разрушила его жизнь, как будто это была ее вина с самого начала.

Мне было девять, когда он впервые ударил ее у меня на глазах.

Мне не нужно было много времени, чтобы понять, что это продолжалось уже некоторое время, и только потому, что я стал свидетелем этого впервые, это не означало, что это происходило нечасто.

Итак, я начал вставать между ними, пытаясь отвлечь его от нее, и это сработало. Он злился на нее, и, как по маслу, я говорил что-нибудь, чтобы спровоцировать его, и тот вымещал свою злость на мне.

Постепенно он перестал бить ее.

Он перестал бить ее, потому что начал бить меня.

Не имело значения, сколько у меня было синяков и сколько раз мне приходилось их замазывать.

Важно было только то, что с ней все было в порядке.

Но потом он умер.

Образы меня и моей мамы, живущих в этой отвратительной нью-йоркской студии, мелькают у меня перед глазами.