Я понятия не имею, что со мной будет. Мои адвокаты настаивают на том, чтобы меня судили как несовершеннолетнего, поскольку мне было семнадцать, когда все это произошло, но они не гарантируют, что это сработает.

На момент смерти Грея Скар был старше меня, так что его определенно будут судить как взрослого. Я надеюсь, что тот факт, что нас держали под дулом пистолета, решит вопрос и мы не будем нести полную ответственность за содеянное.

Но я не настолько глуп, чтобы ожидать, что наше решение хранить молчание все эти годы останется безнаказанным.

Несмотря ни на что, я не жалею, что рассказал об этом миру. Да, моя карьера официально завершена, но давайте не будем притворяться, что большую часть этого времени я не был не удовлетворен и несчастен.

Я уже много лет не испытываю энтузиазма к песням, которые пою.

— Дорогой? Можно мне войти? — Из-за двери моей спальни доносится мамин голос.

— Да, — разрешаю я, переворачиваясь на спину и со стоном протираю глаза.

Я всю неделю спал как убитый.

В основном потому, что часть меня надеялась, что, может быть… просто может быть…

Хэдли передумает, как только я расскажу всем правду.

Я выдавал желаемое за действительное. Хэдли ни разу не связалась со мной. Конечно же, я пойму, если она больше никогда со мной не заговорит, но это не значит, что я не проведу остаток своей жизни в адовых муках из-за этого.

Единственный плюс в том, что она выиграла конкурс, в который я ее пригласил. Я видел, как ее магазин рекламировался во всех социальных сетях Анайи. В этом нет ничего удивительного. Я всегда знал, что моя девочка добьется больших успехов.

Дверь открывается, и входит моя мама, морща нос при виде беспорядка. Не могу ее осуждать. Похоже, что по моей комнате прошел чертов ураган. На полу разбросана одежда, повсюду валяются масляные коробки из-под пиццы, и странно пахнет.

Она съеживается и пинает одежду, валяющуюся у ее ног, чтобы подойти к моей кровати.

— Я говорю это самым милым, самым любящим образом из всех возможных. Здесь пахнет дохлой крысой.

Я фыркаю.

— И это все? — Я натягиваю на себя одеяло, готовясь снова задремать — какая разница, что сейчас два часа дня, — но мама вырывает его у меня из рук.

— Вставай, прими душ и оденься. В чистую одежду, — уточняет она, указывая на меня пальцем, как будто уже знает, что я надену любую одежду, которую найду на полу.

Я никогда в жизни не чувствовал себя таким безнадежным. У меня сейчас нет сил даже на существование, не говоря уже о том, чтобы быть полноценным членом общества.

Черт, я никогда не забуду эту девушку, не так ли?

Мама подходит к окнам от пола до потолка на другом конце комнаты и раздвигает шторы, солнце ослепляет меня и заставляет зашипеть.

— Господи, мам. — Я прикрываю глаза рукой, заслоняясь от света.

Она направляется к двери.

— Я хочу, чтобы ты спустился через тридцать минут. Все ясно?

Я вздыхаю.

— Зачем?

Она останавливается в дверях, бросает на меня взгляд через плечо и говорит:

— Назови это вмешательством.

Полчаса спустя я спускаюсь по лестнице, чувствуя, что уровень моей энергии падает с пугающей скоростью.

Я принял душ и почистил зубы — самый, блядь, минимум, но ощущение такое, будто я двигал горы.

Я просто вымотан.

Физически.

Морально.

Эмоционально.

С моих волос все еще капает вода после душа, но мне все равно, я считаю секунды до того момента, когда смогу снова рухнуть в постель.

— Мама? — зову я, когда добираюсь до первого этажа.

— Здесь, — отвечает она.

Я слышу ее голос в гостиной, почти предвкушая, как она усадит меня и напомнит все причины, по которым моя жизнь — полный отстой.

Но потом я заворачиваю за угол…

И вижу ее.

Она просто сидит там, болтает с моей мамой, ее рыжие волосы собраны в высокий хвост.

Она. Просто. Сидит. Там.

Как будто она не переворачивает весь мой мир просто своим присутствием.

Прямо рядом со мной.

Хэдли вскидывает голову, когда я вхожу, ее голубые глаза встречаются с моими и бьют по мертвому сосуду в моей груди.

— Привет. — Она одаривает меня робкой улыбкой.

Будь крутым.

— Привет. — Мой голос срывается, как у подростка предпубертатного возраста.

Она встает с дивана.

— Прости, что зашла так неожиданно. Твоя мама сказала мне, что ты под домашним арестом, и я вроде как спонтанно забронировала билет на самолет.

Она извиняется?

Она реально извиняется?

Каждая клеточка моего тела говорит мне упасть на колени и поблагодарить ее за то, что она пришла.

— Не извиняйся, — это все, что я могу сказать.

— Я оставлю вас наедине. — Моя мама поднимается на ноги и, выходя из комнаты, одаривает меня довольной улыбкой.

Вот почему она хотела, чтобы я принял душ.

Напомните мне поблагодарить ее позже.

Хэдли ждет, пока моя мама скроется из виду, прежде чем делает несколько шагов в мою сторону.

— Подожди, прежде чем что-то скажешь… если ты пришла сюда, чтобы сказать мне, что все кончено, пожалуйста, просто... не говори мне, что все кончено. — Моя просьба сбивает с толку так же, как и выражение ее лица.

Я почти уверен, что у меня галлюцинации, когда Хэдли обхватывает мою щеку рукой, в ее голубых глазах блестят слезы, и говорит:

— Ну, тогда… Думаю, хорошо, что я пришла сюда, чтобы сделать это.

И прижимается губами к моим, прежде чем успеваю хотя бы попытаться осмыслить ее слова. Я тут же хватаю ее за рубашку, притягивая ближе к себе, не отпуская.

Это чудо, что я на самом деле не падаю на колени, когда Хэдли обвивает руками мою шею, ее губы дают мне обещание, которое, как я боюсь, она не выполнит.

Я здесь.

Я никуда не уйду.

Я так чертовски боюсь, что она одумается и возьмет свои слова обратно.

Заберет свое сердце обратно.

Уничтожив мое в процессе.

Но она не делает никаких попыток остановиться, раскрываясь для меня, позволяя моему языку попробовать ее на вкус. Я стону, обхватываю свободной рукой ее горло и сжимая ровно настолько, чтобы сорвать стон с ее губ.

— Ты действительно здесь? — Я выдыхаю ей в рот, когда мы отрываемся друг от друга. Но погружаюсь обратно, прежде чем она успевает ответить. — Ты моя?

— Не знаю, переживу ли я, если ты уйдешь еще раз.

Хэдли отступает, в ее заплаканных глазах отражается облегчение, отразившееся в моих глазах. Тогда она делает меня самым счастливым человеком в мире.

— Я твоя. Сейчас и всегда.

Мне требуется секунда, чтобы понять, что она имеет в виду мою песню.

Нашу песню.

Я написал «Я все еще твой» для нее, когда мне было пятнадцать лет, и все эти годы спустя, по-прежнему верю в каждое слово. Я ни хрена не знаю о том, что будет дальше, но в чем уверен, так это в том, что...

Дело в том, что я буду любить эту девушку до последнего вздоха на этой земле.

Я без предупреждения прерываю поцелуй, заключаю свою будущую жену в объятия и даю ей свое обещание.

— Сейчас и всегда.

Четыре года спустя…

Кейн

— Белое или черное? — Любовь всей моей жизни показывает мне два коктейльных платья, и ее полный сомнения взгляд на долгие секунды переводится с одного на другое.

Платья почти одинаковые.

У них похожий крой, длина и ткань. Единственное отличие — цвет, и, может быть, это просто моя слабость, но она могла бы появится на мероприятии в своей пижаме и все равно была бы самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел.

— А что не так с тем, что на тебе? — Я сажусь на нашей кровати, и мои губы растягиваются в ухмылке, когда восхищаюсь платьем, облегающим ее тело, как вторая кожа. — Я имею в виду... помимо очевидного.