А потом наступает тишина.

Джейми была права.

Это жутковато.

Гораздо страшнее, чем я помню.

Так было всегда?

Видимо, ночью жуткое ощущение усиливается. Когда я была здесь в последний раз, солнце светило и слепило глаза. Не говоря уже о том, что тогда я была не одна. Со мной был мой брат.

Передо мной длинный и узкий коридор. На стенах обои с цветочным орнаментом, мигающая люстра, висящая у меня над головой, едва освещает пространство. В конце коридора находится три двери, сквозь щель под средней из них пробивается слабый свет.

Я всерьез подумываю о том, чтобы развернуться и сказать сотруднику, что передумала, но меня останавливает гордость.

Если ты смогла сделать это в детстве, то сможешь и сейчас.

Медленно останавливаюсь перед закрытыми дверями и наугад хватаюсь за ручку.

Первое, что вижу, когда вхожу — освещенный мраморный камин у дальней стены. Он покрыт паутиной, а огонь в камине искусственный, несмотря на то, что выглядит странно реалистично.

На полу расстелен большой ковер, на нем стоят красные бархатные диван и кресло друг напротив друга, а деревянный стол и стул задвинуты в угол.

По обе стороны от камина стоят книжные шкафы от пола до потолка, и я догадываюсь, что один из них должен вести в потайной ход.

Делаю всего несколько шагов, когда слышу, как вдалеке закрывается входная дверь.

Кто-то только что вошел.

Я напрягаюсь, прислушиваясь, не раздастся ли еще какой-нибудь шум.

По коридору раздаются шаги.

В моей голове тут же проносятся наихудшие сценарии. Мои друзья не захотели присоединиться. Что, если кто-нибудь из сотрудников увидел, как я захожу одна, и...

Дверь позади меня со скрипом открывается, и мое горло сжимается так, что кислород больше не может поступать в легкие.

Оборачиваюсь, напуганная до смерти, и затем…

Я вижу Кейна.

Сначала я испытываю облегчение.

Пока не замечаю выражение его лица.

О, он не очень счастлив.

— Что ты здесь делаешь? — сухо спрашиваю я.

Кейн приподнимает бровь в ответ на мое не слишком радушное приветствие.

— И это все, что ты хотела мне сказать?

Открываю рот, чтобы ответить, но не могу произнести ни звука.

Все дело в том, как он на меня смотрит. В его глазах гнев и вожделение — сочетание, к которому я совсем не привыкла.

Как будто он ждал, чтобы остаться со мной наедине, и теперь, когда я у него в руках, тот не позволит мне уйти.

— А что еще я должна сказать?

Он с грохотом закрывает за собой дверь.

— Прости, что динамила тебя, было бы неплохо начать с этого.

Святое дерьмо.

Почему у меня такое чувство, будто я только что подписала себе смертный приговор?

Я пытаюсь сохранить невозмутимое выражение лица, но дрожащий голос выдает меня.

— Если быть честной, ты первый меня динамил.

Он смеется и делает несколько решительных шагов в мою сторону, не отрывая от меня взгляда.

Кейн останавливается слишком близко ко мне.

— Не хочешь рассказать, почему тебя не было в моей постели, когда я вернулся домой?

Знаю, что он имеет в виду то сообщение, которое прислал мне.

С трудом сглатываю.

— Я была занята.

Уголок его рта изгибается в ухмылке.

— А сейчас не очень?

Киваю, но его близость опьяняет, и мне, вероятнее, придется бежать, пока не стало слишком поздно.

Я прочищаю горло.

— У нас есть всего час. Мне нужно продолжить искать выход.

Собираюсь уходить.

Только что-то останавливает меня.

Что-то теплое.

И мягкое.

Губы Кейна прижимаются к моим с такой силой, что я отступаю на шаг.

Дерьмо.

Кейн целует меня.

Хуже того, я целую его в ответ.

— Ты действительно думала... — Он прикусывает мою нижнюю губу зубами и кусает достаточно сильно, причиняя боль. — Ты смогла бы уйти из моей жизни после того, как я заставил тебя умолять меня позволить тебе кончить на гребаном пианино?

Его поцелуи мстительны, наполнены раздражением и обидой. Я сжимаю в кулаке ткань его рубашки, готовясь оттолкнуть его, но все, что могу сделать, это вцепиться в его грудь, желая большего, когда его язык проникает в мой рот.

Нет, нет, нет.

Это именно то, чего не может быть.

— Ты действительно думала, что я позволю тебе? — Его губы снова встречаются с моими, проглатывая стон, который вырывается у меня, когда наши языки соединяются.

Кейн обвивает рукой мою спину, и наши тела прижимаются друг к другу, его свободная рука сжимает мои щеки, когда он прижимается к моим губам, практически вытягивая из меня поцелуй.

— Никогда больше так со мной не поступай.

Его язык снова проникает внутрь, и у меня перехватывает дыхание. Он резко отстраняется, смотрит мне прямо в глаза и выдавливает:

— Ты, блядь, чуть не убила меня, ты знаешь?

Следующее, что я помню — как он подхватывает меня за бедра и поднимает. Ноги автоматически обхватывают его талию, словно по памяти тела, и я теряюсь в очередном обжигающем поцелуе.

Хочу от него всего, что он может мне дать, невзирая на протесты своего ума, и когда Кейн усаживает меня на деревянный стол, задвинутый в углу комнаты, понимаю, что на самом деле тот хочет извинений, которых я не могу ему дать.

Только если это снова не разобьет мне сердце.

— Почему ты избегала меня? — Он отстраняется от моего рта ровно настолько, чтобы впиться зубами в кожу под ухом. — Мне нужно знать, почему.

Запрокидываю голову назад, открывая ему лучший доступ к моей шее, и он, не мешкая, облизывает ее, останавливаясь возле моего уха, шепча.

— Почему ты продолжаешь меня отталкивать?

Через несколько секунд он опускается к моей груди, оставляя обжигающие следы на моей коже, догадываясь, что никак его не остановлю.

Потому что я не могу.

Не могу отказать ему, как бы сильно ни хотела.

Когда не отвечаю, он оставляет засос и поднимает на меня взгляд, полный страдания и боли, и это разрывает мне сердце.

— Лето скоро закончится, — хрипло говорю я.

В его глазах читается замешательство.

— И?

Он просто не понимает.

— И ты вернешься к своей реальной жизни. К своим пищащим от восторга фанатам, подружкам-супермоделям и особнякам стоимостью в миллион долларов. Ты и я... После этого мы перестанем существовать. Мы не сможем. Чем скорее признаем это, тем скорее сможем двигаться дальше.

Клянусь, он смотрит на меня так, словно я только что предложила ему вступить в секту, где поклоняются домашним животным и приносят новорожденных в жертву на огненном алтаре.

— Двигаться дальше? — Его лицо искажается от отвращения.

Повисает тишина.

— Тебе не приходило в голову, что если бы я мог выкинуть тебя из своей гребаной головы, то давно бы это сделал?

У меня нет слов.

Он горько усмехается.

— Ты понятия не имеешь, да?

— О чем?

Он изображает пальцами воздушные кавычки.

— Эти «подружки-супермодели», которых ты упомянула… они всего лишь подставные лица. Подделки под то, кого я действительно хочу.

— Я потратил пять лет на то, чтобы искать тебя во всем, что делаю. Я влюблялся в случайных девушек, потому что они напоминали мне тебя. Я просил их сделать прическу, как у тебя, я искал тебя в местах, где ты никогда не была, искал твое лицо в каждой толпе, на которую смотрел. — Он останавливается, резко выдыхая.

— Боже, Хэдли, я, блядь, принадлежу тебе. Ты, блядь, держишь меня за горло. Неужели ты этого не понимаешь?

У меня отвисает челюсть.

— Так что, нет, я не могу двигаться дальше. Не смог сделать этого тогда, и ты, блядь, не в своем уме, если думаешь, что буду делать это сейчас.

Я слышала в своей жизни много шокирующего, но это?

Это, безусловно, превосходит все ожидания.

Все это время я была уверена, что он никогда не вспоминал о прошлом. Убеждала себя, что я всего лишь еще одна глава в его книге. Между тем, наша история — единственная история, которую он читал за последние пять лет.