Грей подбородком указывает на лестницу.

— Пойдем, я покажу тебе твою комнату. Ну, нашу комнату.

Взгляд Кейна встречается с моим, прежде чем он уходит с моим братом, и моя грудь сжимается. Два месяца назад я думала, что он сломлен, потому что притворно улыбался.

Но сейчас?

Он вообще не улыбается.

Искра в его глазах погасла.

Мама:

Пришлось отвезти Эви на собеседование при приеме на работу. В холодильнике есть пицца.

Глазами пробегаю по маминому сообщению, пока я направляюсь к своему дому с ключами в руке. Моя лучшая подруга Лейси и ее отчим подвезли меня всего несколько минут назад.

Мне следовало догадаться, когда Лейси предложила устроить пижамную вечеринку в эти выходные, что много спать не придется.

Мы не спали всю ночь, набивая животы и рассказывая о том, как мы нервничаем перед нашим первым днем в старшей школе, до которого осталось меньше недели.

Я отправляю маме простое «Хорошо», пока иду к входной двери и открываю ее. Громкая музыка Грея режет мои уши с той секунды, как захожу в дом.

Я не знаю, как Кейн с этим мирится. Он уже целую неделю живет в одной комнате с моим братом. Если бы я жила в одной комнате с Греем, то оглохла бы и стала кровожадной.

Кейн, похоже, не возражает против громкой музыки. Но опять же, мы не сказали друг другу ни слова с тех пор, как он переехал, так что, что я знаю?

Кейн проводит большую часть своего времени в спальне Грея, играя в видеоигры и препираясь с моим братом. Наверное, я была глупа, думая, что жизнь с ним даст нам повод проводить больше времени вместе.

Я съеживаюсь, когда от басов техно-песни сотрясаются стены дома. Ведь так надеялась на тихий воскресный день.

Я могла бы постучать в дверь Грея и потребовать, чтобы он выключил музыку, но, зная моего брата, тот бы сделал погромче, просто назло мне.

Решаю поберечь дыхание и направляюсь прямиком в свою художественную студию на заднем дворе.

Растягиваю свои губы в улыбке, когда я замечаю белый сарай в углу двора. На прошлой неделе мы с мамой покрасили его новым слоем краски, от чего он выглядит намного лучше.

Я в нескольких метрах от сарая, когда низкий мелодичный голос останавливает меня на полпути. Думаю, кто-то внутри.

Не слышно никаких инструментов.

Ни гитары, ни пианино.

Только голос Кейна.

Поет а капелла.

Что он делает в моем сарае?

Подхожу ближе к двери. Я не слышу слов, которые он поет, слова сливаются воедино. Мелодию невозможно разобрать.

Прижимаюсь ухом к двери без тени стыда. Толку от этого немного, но я была бы дурой, если бы не воспользовалась шансом вновь услышать, как он поет.

Замечаю, что время от времени он замолкает, замирает на мгновение, а затем начинает снова. Кейн заменяет несколько слов в каждом предложении, как будто пробует их на вкус, пытаясь решить, нравится ли ему их вкус во рту.

Догадываюсь, он пишет песню.

Иначе зачем бы ему постоянно останавливаться, переключать мелодии и чередовать тексты?

Это продолжается еще несколько минут, и я впитываю все это, слушая, как он подбирает текст с трепещущим сердцем. Затем его пение резко обрывается.

— Кем бы ты ни был, ты не прозрачный.

У меня перехватывает дыхание.

Как он узнал?

— Я вижу твою тень под дверью, — уточняет он.

Внезапно думаю о том, чтобы сбежать.

Что угодно.

Но он уже заметил меня.

Распахиваю дверь в сарай, и признаю отсутствие своих хороших манер. Первое, что вижу — это Кейн, сидящий на старом диване, который мама одолжила мне, с блокнотом и ручкой на коленях.

По всему полу разбросаны скомканные бумажные шарики, признак того, что он занимался этим довольно долго.

Единственный свет в сарае исходит от маленького окошка над дверью и старых рождественских гирлянд, которые висят на стене.

Однако три гирлянды из зеленых лампочек перегорели, и света едва хватает, чтобы я заметила диктофон, лежащий рядом с его записной книжкой.

Вполне возможно, что он его использовал, чтобы записывать мелодии, которые придумывает. Большинство пятнадцатилетних мальчишек воспользовались бы своим телефоном, но у Кейна его больше нет.

Мама хотела включить это в наш семейный финансовый план, но Эви отказалась. Она настояла на том, что найдет работу и сама заплатит за телефон.

Кейн пронзает меня шокированным взглядом, когда видит меня, и мне нужна секунда, чтобы собраться с мыслями, прежде чем я смогу извиниться за то, что шпионила за ним.

— Прости, я не хотела ...

— Не извиняйся. Я тот, кого здесь не должно быть. — Он закрывает блокнот и поднимается на ноги. — Мне просто нужно было уйти от всего этого шума.

Понимаю, что он имеет в виду музыку Грея.

Слова срываются с моих губ так быстро, что я сама от себя этого не ожидаю.

— Пожалуйста, не останавливайся.

Кейн смотрит на меня своими зелёными глазами.

Прочищая горло, говорю:

— Просто имею в виду… ты можешь закончить то, что делал. Я уйду.

Собираюсь уходить, когда Кейн пожимает плечами.

— Все в порядке. В любом случае, не уверен, что это стоит заканчивать.

Кейн подбирает с пола скомканные бумажные шарики и бросает их в мусорное ведро у дивана. Мне хочется сказать ему, что я не согласна. Его песня, возможно, находится на ранней стадии, но ее определенно стоит закончить.

— Как бы то ни было, я думаю, это звучит потрясающе.

Он не принимает похвалу, черты его лица подергиваются от раздражения.

— Мне не нужны твои снисходительные комплименты. — Он продолжает выбрасывать свои тексты в мусорную корзину.

Он думает, я говорю это просто из вежливости?

Он действительно думает, что я делаю ему комплимент, потому что чувствую себя обязанной, а не потому, что люди во всем мире заплатили бы кучу денег, чтобы послушать, как он поет.

Я захожу в сарай.

— Это не комплименты из жалости. Я серьезно.

Он издает смешок, который дает понять, что он на это не купился. Боже, травля его отца глубже, чем я думала. Он действительно не уверен в своем таланте.

Его отец подорвал его самооценку и сумел убедить его, что его музыка — это то, чего стоит стыдиться.

— Твой отец был неправ. Ты ведь знаешь это, верно?

Он пронзает меня таким холодным взглядом, что кажется, будто температура моего тела только что упала на тысячу градусов.

— Не надо.

— Что не надо?

— Не делай этого.

Я пропустила его предупреждение.

— Он был неправ, когда сказал, что твоя музыка — пустая трата времени. В желании петь нет ничего постыдного.

Он сжимает челюсти.

— Я не нуждаюсь в ободряющей речи.

— Ты тоже не просил дерьмового отца, но, эй, он у тебя все равно был.

Мне кажется, я вижу, как его губы растягиваются в легкой усмешке.

— Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты упрямая? — спрашивает он.

— Только в отношении того, что важно для меня.

Как ты.

Ты важен для меня.

Конечно, последнюю часть я держу при себе.

— Послушай, все, что я пытаюсь сказать, это то, что ты талантлив. Типа, супер талантлив. И тебе нужно верить в себя. Кроме того, твой отец был конченным мудаком. (Прим. тут twatwaffle — выражение сродни русскому слову «мудак», но при этом имеет более резкий и унизительный оттенок и буквально описывает человека, который «выглядит как хуй, а мозг — как у вафли»)

Я съеживаюсь.

Понятия не имею, что означает «мудак». И не помню, где слышала это слово, но знаю, что это нехорошее слово. Это странно, поскольку в нем есть слово «вафля», а вафли вкусные.

Кейн не произносит ни слова, и я волнуюсь, что обидела его, но потом он издает смешок.

Это был тихий смешок, но я заставила его рассмеяться.

Сейчас он улыбается, и мне жаль, что я не могу сделать снимок на случай, если это больше не повторится.