— Принято.

Кейн выбрасывает последний листок в мусорную корзину и хватает блокнот, который оставил на диване. Интересно, сколько там песен.

Я поддаюсь любопытству.

— Как давно ты пишешь песни?

Он пожимает плечами.

— Около двух лет. Плюс-минус.

Если он пишет песни в течение двух лет, значит, что и поет в течение двух лет, если не дольше. Как получилось, что я не знала об этом до этого лета?

Возможно, причина была в том, что он ждал, пока все уйдут, прежде чем сыграть на гитаре, когда мы были в пляжном домике. Вероятно, Кейн тщательно скрывал это от людей, так как его отец этого не одобрял.

Это также объяснило бы, почему Эви не знает, что ее собственный сын — вундеркинд. Ее осведомленность могла привести к тому, что мистер Уайлдер узнал, что Кейн все еще занимается музыкой, и он не хотел рисковать тем, что его отец оставит отпечаток кулака на его лице.

— Могу я послушать? — Испытывая удачу, спрашиваю.

Беру диктофон с дивана, в нескольких секундах от нажатия кнопки воспроизведения, когда Кейн выхватывает диктофон у меня из рук.

— Нечего там слушать.

Я пытаюсь забрать его обратно.

— Да ладно, я просто хочу послушать одну.

Он использует разницу в нашем росте в своих интересах, вытягивая руку, чтобы диктофон был вне досягаемости.

— Забудь об этом, Хэдс.

— В чем проблема? — Я подпрыгиваю изо всех сил, пытаясь украсть магнитофон.

Он сует его в карман.

— Я никогда никому не показывал свои песни. Просто оставь это.

— Что, если я покажу тебе то, что никогда никому не показывала?

Он приподнимает бровь.

— Например, что?

— Картины, наброски, которые еще не закончены, и тому подобное. Я покажу тебе свои работы, если ты покажешь мне свои.

Он, похоже, не соглашается, поэтому я добавляю кое-что, чтобы подсластить сделку.

— Если хочешь, мы могли бы разделить этой сарай. Ты бы был здесь в первой половине недели, а я бы использовала его во второй половине. Подумай об этом. Мог бы поработать над своими песнями. Место тишины, когда в доме слишком шумно.

Мой пульс учащается, когда он останавливается, чтобы подумать.

Он на самом деле задумался.

— Мы могли бы даже встречаться здесь раз в неделю и показывать друг другу достигнутый прогресс. Взгляд со стороны никогда не повредит.

Я понимаю, что, вероятно, это звучит отчаянно, но это самый долгий разговор, который у нас был с тех пор, как он переехал, и я бы очень хотела, чтобы мы могли продолжать общаться.

— Раз в неделю, да? — спрашивает он.

Я слегка киваю.

— И все остальное время сарай будет в моем распоряжении?

— Да. Ну, за исключением тех случаев, когда я им пользуюсь.

— И все, что мне нужно сделать, это показать тебе, над чем я работаю?

— В этом идея. Мы можем встречаться, когда ты захочешь. Главное, чтобы это было после школы.

— Моя мама будет интересоваться, где я. Я не могу допустить, чтобы она искала меня. Не хочу, чтобы она знала об этом.

Для меня это бессмысленно. Почему он не хочет, чтобы она знала, что он любит музыку? Мне приходится прикусить язык, чтобы не спросить его об этом.

— Я слышала, как моя мама сказала, что Эви будет работать только днем и вечерами, если получит работу в банке. Таким образом, мы сможем тут встречаться, и она не узнает. Итак, что ты скажешь?

Он замолкает на мгновение.

— Ладно. Но я пою свои песни не для тебя. Ты сможешь прочитать тексты песен. Вот и все.

Он только что согласился?

Будь уравновешенна, Хэдли.

Будь. Уравновешенна.

Я указываю на бумагу в мусорной корзине.

— Ты не хочешь рассказать мне, о чем это? Может быть, я смогу помочь.

Он колеблется.

— Да ладно, какой смысл встречаться каждую неделю, если мы не собираемся помогать друг другу?

Он со вздохом опускается на диван.

— Я не знаю, что делать с припевом в этой песне. Я застрял на несколько дней. Все, что придумываю, звучит как дерьмо.

Я сажусь на диван, скрестив ноги, и жестом показываю отдать блокнот.

— Дай-ка я посмотрю.

Кейн жует внутреннюю сторону щеки, его нежелание — стена, которую я полна решимости разрушить.

— Ты, наверное, слишком долго на это пялился. Даже лучшим иногда не помешает пара свежих глаз, понимаешь?

Мгновение спустя он сдается.

— Одно условие.

— Что угодно.

— Не задавай вопросов.

Странная просьба, но на данный момент я соглашусь на что угодно. Ожидание убивает меня.

— Я обещаю. А теперь дай посмотреть.

Удовлетворение переполняет мою грудь, когда Кейн протягивает мне блокнот. Как будто я держу в руке частичку его души. Как будто он впускает меня в уголок своего мозга, который никто никогда раньше не исследовал.

Мой взгляд устремляется к названию его песни.

Золотая клетка.

Я не могу объяснить болезненный комок, формирующийся у меня в горле.

Защитник моей жизни

Спас меня от холода

Защитник моей улыбки

Жесткой и контролируемый

С таким же успехом мог бы страдать со вкусом

Ради меня ты продала свою душу

Красивый дом, построенный на лжи

Но он никогда не был твоим

Деньги важнее счастья

Причиняешь себе боль, чтобы я был в безопасности

Посчитай синяки на своем лице

Золотая клетка все еще остается клеткой

Деньги важнее счастья

Жить в страхе, чтобы я был храбрым

Посчитай раны и шрамы, которые он оставил

Золотая клетка — это все еще клетка.

Я думала, что подготовилась к его словам. Думала, что он пишет о разбитом сердце или любви. Ожидала многого, но не этого.

Ни на секунду.

Поглощаю его текст, быстро заканчивая второй куплет его песни и проглатываю свои эмоции, словно таблетку, которую очень сложно принять. Вот что происходит у него в голове.

Подсчитай раны и шрамы, которые он оставил.

Эта песня, должно быть, о его отце. Я знала, что его отец жестоко обращался с ним, значит ли это, что он также жесток с его мамой? Если только это не метафорические раны?

С таким же успехом можно страдать со вкусом.

Похоже, он немного обижен на Эви.

Как будто она знала, что происходит, и над ней тоже издевались. Безумно хочу спросить его об этом. Но потом я вспоминаю, что он сказал.

Не задавай вопросов.

Я запихиваю свое любопытство на задворки сознания, притворяясь, что его песня только что не вырвала мое кровоточащее сердце из груди.

— Это прекрасно.

Клянусь, его плечи расслабляются, когда слова слетают с моих губ.

На минуту он показался испуганным. И тут я поняла. Это первый раз, когда он с кем-либо делится своими песнями.

— Так... ты не думаешь, что это дерьмо?

Я почти смеюсь.

— Ты шутишь? Это лучшая песня, которую я когда-либо… читала?

Его рот дергается, ямочки на щеках становятся глубже.

Его улыбка теплая, широкая и совершенная, и как я должна действовать после этого?

— Спасибо. — В его голосе слышится радость.

Мгновение мы смотрим друг на друга, и, наверное, это должно вызывать неловкость, но я слишком занята подсчетом золотых искорок в его глазах, чтобы заметить.

Он нарушает молчание. — Есть идеи?

— Мм?

— Для моста?

Выхожу из ступора.

— О, точно. Да, я думаю, что есть.

Следующие сорок минут мы проводим в мозговом штурме текста и меняем местами реплики. Удивлена, насколько естественно это ощущается. Мы хорошо работаем вместе, обмениваясь идеями друг с другом, как будто занимались этим всю свою жизнь.

Я очарована тем, как Кейн сияет, когда пишет. Любой может заметить, что он в своей стихии: по искоркам в его глазах, мягкой морщинке на лбу, когда он вкладывает в это все свое внимание.