Вин моргнул, и я заметила, что его ресницы несправедливо длинные и густые. Затем нахмурил брови, а голос стал ниже.

— Позволь мне внести ясность, Ченнинг. Мне. Он. Не. Нравится.

Я резко вдохнула и попыталась оттолкнуть его, чтобы отдышаться. Его широкая грудь была непоколебима, а от его большого тела исходило огромное количество тепла.

— А мне не нравится, что меня притащили на это мероприятие и обращаются со мной, как с животным в зоопарке. Я никогда не хотела иметь ничего общего с твоей жизнью, Честер. Ты сам навязал мне это, если ты забыл.

Мужчина замер и прищурился на меня.

— А со мной?

В замешательстве я наклонила голову в сторону.

— Что с тобой?

— Ты не хотела иметь ничего общего с моей жизнью, а со мной?

— Я... — Я была сбита с толку этим вопросом, потому что была ошеломлена ноткой отчаяния в его голосе.

А затем на мои губы внезапно обрушился всепоглощающий поцелуй.

Это был первый поцелуй, который мы разделили не для показухи.

Первый поцелуй, который не казался ядовитым.

Первый поцелуй, который заставил меня задуматься, хочу ли я, чтобы Вин перестал целовать меня.

Этот поцелуй заставил меня задуматься, не схожу ли я с ума.

Вин

Ченнинг была не единственной, у кого рос список претензий.

Мне надоело, что в поместье происходят необъяснимые вещи, когда меня нет рядом. Одно дело — винить гиперактивное воображение подростка. Другое, что у Ченнинг был подробный список странных происшествий. Я понимал, зачем ей нужны камеры в нашем крыле, но мой дом был единственным местом, где за мной не следили. У меня мурашки по коже от одной мысли о том, что в моём личном пространстве будет установлено видеонаблюдение. Я не хотел беспокоиться об Уинни. Ни одна система безопасности не может быть надёжной на сто процентов. Если бы я установил дома такую систему и её взломали, я и представить себе не мог, какой ущерб это могло бы нанести и каким козырем стали бы записи в чужих руках.

Ченнинг твёрдо верила, что пропавшие вещи всплывут зловещим образом. Она не сомневалась, что моя мать может подставить её, оставив улики на месте преступления, которые приведут к аресту Ченнинг. Это звучало дьявольски, но моя мать действительно была достаточно коварна и умна, чтобы подставить кого-то. Это означало, что я должен был быть начеку.

Я был на пределе, потому что мать клялась, что за предполагаемым привидением стоит не она, и в кои-то веки я ей верил. Я не был уверен в том, что за воздействием на Ченнинг не стоит кто-то из её окружения, но пока Рокко не смог найти никаких доказательств этого. Чем больше я давил, тем больше у мамы появлялось поводов усомниться в здравомыслии Ченнинг и Уинни. Она обвинила меня в том, что я потворствую сумасшедшей рыжей, и предупредила, что растущая паранойя негативно скажется на моей племяннице. Не имея конкретных доказательств её причастности, мы зашли в тупик. Меня донимало, что в моём с таким трудом завоёванном убежище не было никакого покоя.

Я приходил в ярость всякий раз, когда Ченнинг уезжала в город, чтобы работать на моего сводного брата. Конечно я понимал, что это был стратегический ход с её стороны и что Ченнинг согласилась на эту работу только для того, чтобы насолить моей матери. Мне была ненавистна сама мысль о том, что она дышит одним воздухом с этим ублюдком. Я не хотел, чтобы Ченнинг слишком близко знакомилась с ним и прониклась к нему симпатией. Не хотел, чтобы она сблизилась с ним или говорила о нём с нежностью. Если Ченнинг собиралась ненавидеть богатых мужчин, а именно меня, то я хотел, чтобы она возненавидела и всех остальных. Однако, если бы я попытался добиться её увольнения или вынудил Алистера отпустить Ченнинг, это будет непростительным проступком. Я и так многого её лишил; она может сломаться, если я потребую большего. У нас впереди два года, и я не хотел, чтобы Харви осталась пустой оболочкой, когда наши пути разойдутся. Я столько лет притворялся незаинтересованным, чтобы обезопасить её. И не стал бы разрушать все эти труды только потому, что, по общему признанию, ревновал.

И последнее, что заставило меня вспыхнуть, это очевидная ошибка, которую я допустил, пригласив Ченнинг на это мероприятие.

Я знал, что она не захочет идти, если попрошу, поэтому вынудил её прийти. Точно так же, как вынудил выйти за меня замуж.

Было понятно, что Ченнинг не будет пытаться слиться с толпой или произвести благоприятное впечатление, но я и представить себе не мог, как меня разозлит то, что я стану свидетелем того, как её откровенно игнорируют и молча осуждают. Я не мог спокойно смотреть на то, как плохо с ней обращаются. Все повернули головы, когда мы вошли, и тут же решили, что ей здесь не место.

Моя реакция была иной. Среди огромного количества высокомодной одежды и драгоценных камней Ченнинг произвела самое большое впечатление. От её неидеальности в море безупречного совершенства у меня перехватило дыхание. Её волосы были неаккуратно уложены, профессионалы не делали ей макияж. Ченнинг не была одета по высшему разряду. Не носила бриллиантов, но, в отличие от них, в старинном медальоне, который она носила на шее, была спрятана фотография Уинни с одной стороны и её сестры с другой. Ценность его была неизмерима. Но никто из этой светской элиты не мог этого понять. Ченнинг улыбнулась только тогда, когда певица завела с ней разговор. Она была здесь чужой и ясно давала понять, что не хочет этого. В то время как все остальные считали её достойной насмешек, я не мог оторвать от неё глаз. Эта женщина была похожа на луч солнечного света в комнате, полной грозовых туч. И понял, как ошибался, думая, что она плохо влияет на Уинни.

Для моей племянницы было гораздо лучше брать пример со своей тёти, чем с любой из этих женщин, полных притворства.

Когда я увидел, что в комнату вошёл мой сводный брат, все клетки моего мозга просто перестали работать. Всё, что я мог чувствовать, это лютая ревность. Я отказывался делить её с ним. Я и так много отдал за ошибку своего отца. И не мог позволить этому ублюдку отнять у меня жену. Неважно, что наш брак был фальшивым. Чувства, копившиеся в самых тёмных уголках моей души, были настоящими.

Поскольку я не хотел больше ничего требовать от Ченнинг, то решил, что лучше просить прощения за то, что поцеловал её, вместо того, чтобы просить разрешение.

Я зажал Ченнинг между своим телом и столешницей в ванной комнате и не беспокоился о том, что меня прервут, или о том, как правильно вести себя на публике. Я мог думать только о том, что хочу поцеловать её. Я хотел, чтобы эти надоедливые люди в зале знали, как мне повезло, что она была со мной на протяжении всего вечера, а не наоборот. В моей жизни было так мало того, на что я хотел претендовать. И меня смущал тот факт, что впервые я готов был нарушить свою застойную, но успешную жизнь, из-за этой женщины. Она так долго была помехой в моей жизни. Как я мог упустить, что, находясь рядом с ней, я чувствовал, что заслуживаю чего-то, что предназначено только для меня? У меня было всё, но ничто из этого не могло заполнить зияющую пустоту там, где должно было находиться моё сердце.

Ченнинг положила руки мне на грудь, чтобы сохранить небольшое расстояние между нашими телами. Она ахнула, когда я поцеловал её, но не отстранилась. Поскольку её рот был приоткрыт от удивления, я просунул язык между её зубами, чтобы полностью ощутить её вкус. На языке остался пьянящий привкус дорогого виски и, как мне показалось, чистого солнечного света. Её рука сжалась в кулак, упираясь в мою ключицу, и я почувствовал, как по её телу пробегает дрожь. Я не мог понять, дрожит ли она от страха или от удовольствия. Меня устраивал любой из этих вариантов. Пока это не было вызвано отвращением, я бы принял это.

Её губы были мягкими, волосы шелковистыми, а кожа гладкой. Девушка издавала сладкие звуки, пока я целовал её со всей страстью, на которую был способен.