— Постучите чем-нибудь, княгиня, — советует Алексей Второй, и я послушно беру камень. — Кричать смысла нет, только сорвете голос, а стук услышат. А что касается вашей версии про священнослужителей, то вы не правы: их обыскали, на этом настоял начальник охраны. Феликс Эдмундович учился в духовной семинарии, он заявил, что добрую половину своих тамошних товарищей в принципе не пускал бы в церковь и к прихожанам.

— Дзержинский? — я вспоминаю того самого человека со смутно знакомым лицом. — Это же он был, да?

— Да. Ольга, Феликс Эдмундович — один из немногих, кому я доверяю безоговорочно. Если бы он хотел убить меня, уверяю вас, он выбрал бы более надежный и менее общественно опасный способ. А просчеты бывают у всех.

Пожимаю плечами: похоже, охрану во главе с Дзержинским учитывали при планировании покушения, а про меня элементарно не подумали. Я ведь не так часто принимаю участие в императорских делах.

А еще они не учли дар самого императора. Почему? Не знали? Или решили, что, если на голову падает целое здание, сила уже не поможет?

— Информация о моем даре засекречена, все, кто знают, давали подписку о неразглашении, — спокойно объясняет его величество. — Вам, кстати, тоже придется ее дать. Но, на самом деле, догадаться можно. Помните историю про то, как Александр Третий держал на плечах крышу вагона?

Киваю: такое было и в нашем мире. Императорский поезд потерпел крушение, царь несколько часов держал крышу вагона, пока не пришла помощь.

Потом вспоминаю, что царь не видит меня в темноте, и повторяю, что да, слышала. Это все слышали, хотя кто-то и считает мистификацией.

Потом мы оба ненадолго замолкаем. Но молчать неприятно, сразу наваливается обреченность и страх перед неизвестным. Не помогает даже и то, что нас, судя по звукам, уже откапывают. Еще неизвестно, сколько они будут возиться. Час? День? Несколько суток?

Я выдерживаю, может, минут пять, потом начинаю снова расспрашивать его величество:

— А светлость? Он, получается, знал про ваш дар? Когда все рушилось, он успел крикнуть, чтобы я держалась рядом с вами.

Мне очень просто вспомнить глаза Степанова в тот момент, когда он увидел, как на меня падает потолок. Никого отчаяния! Светлость знал, что дар императора может спасти нас, он все рассчитал!

— Михаил знал, конечно. Кстати, тоже давал подписку о неразглашении. Вы же не пробовали спрашивать у него насчет моего дара?

— Честно? Нет. Я сразу предположила, что эта информация засекречена, и не стала влезать. Раз даже светлость не афиширует свой второй дар, то вы тем более не станете рассказывать об этом всем подряд. Чтобы это могли использовать наши враги? Это глупо.

— Вы так забавно называете Михаила «светлость», княгиня. В ваших устах это звучит не как титул, а как милое домашнее прозвище.

Мы еще немного обсуждаем светлость. Забавно, на самом деле, что его величество в курсе почти всех наших дел. Подозреваю, что после истории с Глайвицем ему известно и то, что я не из этого мира — но это надо спрашивать у Степанова. Поднимать этот вопрос сейчас будет верхом идиотизма — если его величество не знает, он решит, что я рехнулась на фоне клаустрофобии. Или на фоне беременности!

В какой-то момент снизу, со ступенек, доносится тихий стон, и я ползу проверять, как там отец Николай.

Не очень, на самом деле. Кровь я остановила, но больше ничего полезного сделать не могу. Ему срочно нужна медицинская помощь, а мой максимум — это психологическая. Да и то на уровне рассказов про гибель священников в Горячем Ключе. Потому что это первое, что пришло мне в голову!

— Княгиня, это очень интересно, но не вполне своевременно, — замечает Алексей Второй. — Боюсь, отцу Николаю не очень приятно слушать про то, как вы очнулись в горящей церкви, и выяснилось, что вашего духовника убили ножом в спину.

— Простите! — спохватываюсь я.

— Нет-нет, говорите, — внезапно отвечает отец Николай. — Что, если все и случилось ради этого? Чтобы вы оказались здесь?

Ответить не успеваю: мерный стук и скрежет вдруг меняется, приобретает ритм.

Знакомый ритм!

Отползаю от раненого и вслушиваюсь: так, это длинный сигнал, это короткий, и если все сложить, получается…

— Ваше величество, отец Николай! — с трудом удерживаюсь от того, чтобы не добавить парочку нецензурных выражений. — У них там что-то случилось! Нам передают SOS морзянкой!

Немая сцена, как в «Ревизоре»! Весьма постмодернистском, если учесть темноту и развалины церкви вместо декораций.

— Не думаю, княгиня, что они ждут помощи от нас, — вздыхает его величество. — Скорее всего, сигнал SOS использовали потому, что это самое известное из азбуки Морзе. Его знают даже те, кто не имеет представления о чем-то другом. Думаю, наши спасатели просто ждут какого-то отклика.

Звучит логично, но у меня от знакомого сочетания все равно адреналин подскочил! Сразу как-то представилось, что плохо или Степанову, или еще кому-то из моих близких. Мало ли, что там могло случиться. У нас там, во-первых, немец, а, во-вторых, еще неизвестно, не полез ли кто-то на трон, решив, что Алексей Второй похоронен под завалами Чудова монастыря.

— Ваше величество, а можно, я выскажу все, что о них думаю?

— Морзянкой?

— Разумеется. Я что, зря ее столько лет учила?

— Можно. Но сначала узнайте, как дети и Илеана.

Как поживает императрица, я и сама знаю: наверняка бегает как ошпаренная, организуя спасательные работы и сокрушаясь, что не может бросить все и организовать монастырь. Но царю так не скажешь, конечно.

Выбрав камень поудобнее, я дожидаюсь тишины и начинаю отстукивать этот самый SOS — надо, чтобы они поняли, что мы их слышим. Потом попробую передать что-нибудь простое, вроде того, что мы живы. Посмотрим, какая будет реакция. Нам в военке в свое время все нервы с азбукой Морзе вымотали, но я могла забыть половину. А впрочем, невелика беда: если ошибка в букве-другой, всегда можно догадаться из контекста.

У кода Морзе одно неудобство — каждая фраза получается очень длинной. Мне нужно держать в голове и то, что я хочу передать, и как кодируется каждая буква. Хорошо, что я не одна в сознании, можно попросить императора поучаствовать в передаче. Но только я начинаю стучать, что с нами все в порядке, как Алексей Второй окликает меня:

— Подождите. Попросите передать что-нибудь, чтобы мы поняли, что там — свои.

Звучит логично, особенно с учетом того, что храм обвалился не сам по себе. Что, если те, кто заложил бомбу, взяли в свои руки разбор завалов? Сейчас услышат, что император жив, и решат закопать нас поглубже.

Ответ звучит быстро — так, словно мой вопрос ждали. Я долго лежу, расшифровывая стук в буквы, и наконец озвучиваю результат:

— Ваше величество, они передали: «Вот что творит Бог»! Знаете, меня это все же слегка настораживает.

— Не стоит беспокоиться, княгиня, — в голосе Алексея Второго звучит улыбка. — Это Илеана. Сама фраза — перевод с английского, оригинал звучит так: «What hath God wrought!». Это первое официальное сообщение, переданное азбукой Морзе. Сообщение отправили из помещения Верховного суда в Вашингтоне в Балтимор. Все в порядке. Нас откопают. Это свои.

Сколько-то часов спасатели копаются, разбирая завалы — я почти теряю счет времени. Да и само ощущение реальности тоже. Чего мы ждем? Что мы обсуждаем? Со временем это становится неважным.

Есть не хочется, только пить, и я таки использую дар, чтобы дотянуться до воды в смятом, похороненном под завалами металлическом баке. Зову воду сюда, заставляю ее очиститься от мусора и пыли, и мы пьем.

С обратным процессом сложности. Если я еще могу уползти в уголок, то у Его величества никаких возможностей решить проблему, не теряя достоинства. Терпит как может.

И это мы с императором еще не ранены, в отличие от отца Николая! Я регулярно его проверяю и пять раз останавливаю кровь, потому что раны снова открылись. В какой-то момент мне кажется, что еще чуть-чуть — и мы обзаведемся трупом, но нет, обходится.