Штаны и белье тоже нужно снять, и он полностью обнажен — но не торопится перейти к главному. Целует, закрыв глаза, снова ласкает, растягивая удовольствие, и я таю от этих прикосновений. Губы, шея, грудь, живот, внутренняя сторона бедер, и так горячо внизу, что я хочу сказать, что хватит тянуть, но дыхания хватает только на имя, его имя.

Потом светлость оказывается внутри, и это так сладко, до дрожи, до изнеможения. Совсем скоро я вскрикиваю на пике наслаждения, и мне закрывают рот поцелуем. Прозрачные глаза Степанова затуманены страстью, дыхание сорвано, он прижимает меня к себе в момент кульминации и нежно гладит после всего.

— Так соскучилась, просто ужас, — шепчу ему, только восстановив дыхание.

— Я тоже, Оленька. И я ужасно тебя люблю.

Мы решаем остаться в Мурманске, провести здесь несколько дней и улететь в Москву вместе с императорской четой.

Планируется, что в столице мы какое-то время будем вдвоем, а потом у Степанова кончится отпуск, и он вернется на фронт. Ко мне приедет Славик из Петербурга и близняшки, которых эвакуируют из Екатеринодара, и всех их нужно будет устраивать.

В нашей реальности, как известно, немец стоял под Москвой. Врага отбросили с тяжелейшими боями, и даже после перелома в войне потребовалось несколько лет, чтобы дойти до Берлина. Как будет здесь? Неизвестно.

В том, что все началось на год с лишним раньше, есть и плюсы, и минусы. Тогда Третий Рейх напал на нас на пике своей мощи, а сейчас мы буквально подрезали фрицам крылья, вступив в войну первыми. С нами воюет далеко не та нацистская Германия, которая могла получиться через год — солдаты не обстреляны, производство в захваченных областях, в том числе в той самой Судетской области, еще не разогналось на полную мощность.

Но и Советский Союз в моей старой реальности не сидел без дела с тысяча девятьсот сорокового по тысяча девятьсот сорок первый. Так и здесь Российской Империи не помешал бы еще один год.

Светлость рассказывает: на фронте не хватает буквально всего, лучшие обученные части сражаются не с гитлеровцами, а с японцами, и перебросить их нет никакой возможности — это обнажит тыл. Если в январе, когда наши солдаты только ступили на чужую землю, инициатива была на нашей стороне, то после капитуляции Франции у Гитлера оказались развязаны руки. Никаких пактов о ненападении мы с ним так и не заключили, поэтому медлить он не стал.

Как было бы здорово похоронить всех гитлеровцев до того, как они ступят на русскую землю! Но увы, сил у разрывающейся на два фронта империи не хватило, и враг постепенно проламывает нашу оборону, продвигаясь вглубь страны.

Но не так быстро, как было с Польшей и Францией, разумеется — ожесточенные бои идут за каждую пядь земли, и, как и в моем старом мире, это действует на почувствовавших себя непобедимыми немцев как холодный душ.

Впрочем, есть и забавное. Светлость с улыбкой пересказывает мне поступившие к нему через третьи руки донесения разведки о том, как плевался генералитет Рейха, переписывая страшно секретные планы наступления из-за переноса столицы из Петербурга в Москву!

Ничего, так им и надо. Никто не обещал воевать с нацистами так, чтобы им было удобно! И пусть до победы еще далеко, слушая об этом, я чувствую мелочное удовлетворение.

Его императорское величество проводит на военной базе в Мурманске три дня. Степанова он пару раз вызывает к себе, и после этого светлость рассказывает, что, несмотря на сопротивление жалующегося про потери Дадли Паунда, сворачивать арктические конвои никто не собирается. Да, из всего каравана дошли всего шесть судов, ну так не надо было рассеиваться и устраивать незапланированную охоту на линкор «Тирпиц». Хотя это и не отменяет того, что активность немцев в Заполярье — это большая проблема.

За день до отлета Его величество требует от Степанова захватить на базу меня. Светлость недовольно шипит, что Алексей Второй, кажется, собирается поднимать тему с его возвращением на должность заместителя министра императорского двора. Но с этим непросто, потому что придется снова двигать людей по должностям, а это редко когда идет ведомству на пользу. Да и сам Степанов считает, что в армии от него будет больше толку, чем в кабинете.

Но сам император, конечно, другого мнения. Пока я собираюсь, светлость, уже в куртке и уличной обуви, рассказывает, что этот вопрос уже поднимался дважды, правда, в форме предложения, а не в форме приказа.

— Михаил Александрович, мне не нужно говорить с императором, чтобы сказать, что я с ним согласна, — улыбаюсь я, застегивая куртку. — Но я могу понять, что вы чувствуете: после фронта то, что вы делаете в кабинете, оно как будто не по-настоящему.

Степанов шагает ко мне, обнимает. Шепчет на ухо, как он рад, что я это понимаю. И что это, конечно же, ерунда по сравнению с тем, что я в порядке и здесь, рядом с ним. А я ловлю себя на мысли, что два противоположных желания «остаться со мной и беречь» и «воевать, чтобы быстрее вышвырнуть фашистов с нашей земли» никак не добавляют светлости душевного спокойствия. И, кажется, лучшее, что можно сделать — это срочно загрузить его работой. А в этом вопросе Алексею Второму как раз равных нет!

Когда мы добираемся до морской базы в Мурманске, я даже посмотреть ничего не успеваю — нас сразу же ведут к высокому начальству. Да я и не особо стремлюсь изучать казармы и военную технику, нервируя тех, кто ее охраняет. Даже дорогу не запоминаю, обращаю внимание только на то, что нас ведут не наверх, а вниз, в бункер. Что неудивительно, в общем-то — город могут бомбить.

Кабинет, который временно освободили для императора, конечно же, в самом низу. Светлость ведут туда, а меня оставляют в соседнем закутке, где все обстановка состоит из стола, стула и одинокой швабры в углу. Пару минут я медитирую на эту швабру, потом мне приносят бумагу, автоматическую ручку и просят отчет насчет путешествия. Почему нет? Подробный «рапорт» я уже составляла по просьбе Степанова, но если им нужно еще, то мне не жалко.

Киваю, беру ручку, и тут же следует уточнение: мне нужно вспомнить и записать все известные детали насчет кораблей, британских портов и военной базы в Хваль-фьорде. Двух военных баз! Жаль, на американскую нас никто не пустил.

На середине «рапорта» меня вызывают к Его величеству. Листочек я забираю с собой, ручку оставляю и следую за солдатом.

Алексей Второй встречает меня, стоя у карты. Одного взгляда на стрелочки хватает, чтобы понять, как скверно у нас обстоят дела — но, вопреки ожиданиям, Его величество улыбается:

— Княгиня, вижу, вас с Михаилом можно поздравить?

— С чем, Ваше величество?..

Улыбка императора становится почти понимающей. Процентов на семьдесят. На остальные семьдесят там, кажется, легкое ехидство.

— Моя супруга полагает, что вы беременны. Надо сказать, ваша реакция меня чуточку удивляет. Вы правда ничего не замечали?

Вот тут-то меня пробирает. Да посильнее, чем при виде нацистского эсминца «Рихард Байтцен»!

Беременность!

А главное, подача-то как в сериале. В обычной жизни женщина узнает об этом первой, а не стоит перед императором, чувствуя себя идиоткой!

Причем я даже не могу сказать, что он ошибается. Потому что если сесть и сопоставить симптомы, то все станет очевидно. «День икс», получается, в Глайвице, а сейчас — самое начало второго триместра.

— Не знала, Ваше величество, — честно отвечаю я. — Некогда было. Половину симптомов я списывала на ранение, а вторую — на то, что меня тошнит от британцев.

Не так уж и сильно тошнило, на самом деле. Просто я все время была в движении — то на корабле, то в машине, то еще где, вот и не сопоставила. А то, что месячных не было, так я это списала на нарушение цикла после ранения и болезни. Не думала. Да и не хотела думать, чего уж там! Гнала эти мысли подальше, чтобы не добавлять новых поводов для переживания.

Сыграло свою роль и то, что моя прошлая беременность — та, которая в старом мире, проходила непросто, и я кучу времени провела в больнице на сохранении. Кто же знал, что в этом теле все пройдет легче?