Наша шлюпка отошла в сторону, но даже отсюда видно, что сторожевик обречен. Дым и огонь, вода и металл, и кровь… и бело-голубое полотнище Андреевского флага вдруг поднимается на палубе под вражеским огнем. Мелькает фигура моряка, флаг держат на руках, это отчаянное нежелание сдаваться противнику даже на краю гибели — но это последнее, что еще можно сделать.

Корабль погружается под воду, уцелевшая команда спускается в шлюпку, спешно отплывает, чтобы не затянуло… и снова оглушающий грохот, и столб воды фонтанов взлетает вверх.

Теперь миноносцы стреляют по шлюпкам!

— Ублюдки, — шепчу я. — Проклятые нацистские ублюдки!..

Они стреляют, и это страшнее, чем слышать взрывы, сидя в трюме тонущего корабля. И там я хотя бы была занята делом, а сейчас…

Сейчас я ничего не могу сделать.

Я ничего не могу сделать.

Я ничего… нет!

Вода откликается на мой беззвучный крик, поднимается гигантской стеной, несется к миноносцам нацистов… и опадает. Слишком далеко, сволочи! Знают, где бить, так, чтобы магу не дотянуться!

Тараном не добраться, но я устою им шторм! Черпаю воду, бросаю волной, и море трясет. Скорлупки миноносцев бросает на волнах. Попробуйте теперь выстрелить!

Да, они пробуют, но все мимо, мимо. Пытаются идти сюда, наперерез шлюпке, но вода ломает мачты, лед оставляет пробоины, и кажется, что еще чуть-чуть и…

Звук нового выстрела внезапно приходит с другой стороны.

Не сразу понимаю, что это ожили береговые батареи! Издалека, видимо, на предельном расстоянии, но этого оказывается достаточно, чтобы миноносцы начали спешно разворачиваться.

Фрицы уже не помышляют напасть. И это отлично, потому что теперь я, кажется, потратила все, что можно, до капли.

Во рту у меня вкус крови, и волны звенят в ушах. А дар… он больше не откликается, вообще. Но это я отмечаю лишь частью сознания — а все остальное занято тем, чтобы удержать в вертикальном положении собственное тело и не свалиться прямо сейчас. Ладно, свалиться, но только не за борт. В шлюпке оно еще ничего…

Просыпаюсь, когда меня куда-то переносят. Кажется, мы снова плывем, но уже не в шлюпке, а на большом корабле. Я лежу прямо на палубе, и рядом со мной, кто сидя, а кто лежа — выжившие матросы.

Ежась от холода, прислушиваюсь к голосам. Там что-то про сторожевой корабль «Туман», который потопили нацисты, что выжило человек тридцать моряков из пятидесяти двух. И который затонул с поднятым флагом. Моряки поднимали его под обстрелом, с риском для жизни.

«С поднятым флагом».

Да, с поднятым флагом, потому что мы не сдаемся, умираем, но не сдаемся. Нужно только узнать фамилию командира, это важно. Я должна… что я должна?

Запомнить.

Иногда это все, что мы можем. Для них.

— Ольга, тише, тише, лежите, — звучит нервный голос императрицы, которая вдруг оказывается рядом со мной. — Кажется, вы сделали все, чтобы убиться об фрицев с гарантией.

— Это ерунда, — шепчу я, пряча глаза от обжигающе-белого неба. — Плевать я на них хотела… как звали наших? Флаг… кто поднял флаг?

Илеана уползает выяснять, а я снова соскальзываю в забытье. Но полежать спокойно и тихо не удается, снова будит пронзительный голос:

— Ольга! Не спите, мать вашу!..

С минуту Илеана просто ругается как сапожник, мешая русские ругательства с незнакомыми, видимо, румынскими.

С трудом дождавшись паузы, я спрашиваю:

— Фамилии?.. вы узнали?..

— Разумеется, Ольга, — голос Илеаны Румынской кажется ледяным, но ее лица я не вижу, оно размывается у меня перед глазами. — Капитан сторожевого корабля «Туман» Лев Шестаков погиб в бою. Флаг поднимали радист Константин Блинов и рулевой Константин Семенов. Они оба выжили. Так что вы тоже, Ольга, ведите себя прилично и не вздумайте тут…

Голос императрицы стихает.

«Не вздумайте». Вот и гадай, что именно она решила мне запретить! Ну, это не так важно, наверное.

Северный ледовитый океан такой холодный, а небо над ним белое-белое. Настолько, что стоит открыть глаза, их жжет этой ослепительной белизной. Дышать тоже почему-то больно, сначала. Но все проходит, когда наступает беспамятство.

И беспамятство проходит тоже — исчезает в мгновение ока, когда я слышу знакомый встревоженный голос:

— Оленька!.. тише с ней, тише, пожалуйста!..

Степанов! Его-то как сюда принесло? Он же был на Дальнем Востоке! Вот тут-то я распахиваю глаза, ищу взглядом светлость: он? Точно? Не галлюцинация? Правда?

Но это действительно светлость: черная куртка, непокрытая голова, похудевшее, потемневшее лицо.

В прозрачных глазах Степанова тревоги больше, чем радости, и я понимаю, что должна взять себя в руки и объяснять:

— Там… там были фрицы… но… это ничего! Я… я в порядке! Просто не смогла сидеть и смотреть!..

Его отпускает, и это заметно. Глаза теплеют, из взгляда уходит боль, сменяясь осторожной надеждой и счастьем.

И светлость с облегчением улыбается перед тем, как сказать:

— Знаете, Оленька, я почему-то совершенно не удивлен!

Осматриваюсь: я лежу на скамейке в каком-то обшарпанном коридоре с зелеными больничными стенами, рядом стоит Степанов в расстегнутой куртке поверх обычной солдатской гимнастерки, а вокруг, и на скамейках, и просто на полу, сидят и лежат продрогшие и смертельно уставшие моряки — русские и английские, вперемешку.

Состояние… терпимое, в общем-то. И знакомое. Сколько раз я ловила выгорание дара, оно всегда ощущалось примерно одинаково, отличалась только выраженность симптомов. По уровню паршивости мне сейчас как после форсирования реки Белой в Бирске вместе со Славиком. То есть выспаться, отдохнуть, несколько дней не применять дар, а потом все наладится.

Но это, на самом деле, не важно. Главное, светлость рядом, живой и даже условно-здоровый! Мне становится легче уже от этого.

— Рад, Оленька, что вы очнулись, — тем временем говорит Степанов. — Мы в госпитале в Мурманске, в приемном покое. Вас доставили сюда вместе с ее величеством прямо с корабля. Я нашел вас пять минут назад, и уже собирался настаивать на том, чтобы врач занялся вами немедленно.

— Все в порядке, Михаил Александрович. Вы же помните, выгорание — это не страшно, нужно только немного отдохнуть. А Илеана?..

Главный вопрос, не собралась ли она от стресса рожать до срока. Но светлость объясняет, что нет: он только что видел императрицу, и с ней все было хорошо. Она добросовестно сидела тут рядом со мной, а когда пришел Степанов, посчитала свой долг исполненным и поехала к мужу.

— Он здесь?..

— Недалеко, на базе северного флота. Мы здесь со вчерашнего дня, — мягко улыбается светлость. — У меня небольшой отпуск по ранению, а у него намечается мероприятие. Дипломатическое. Как вы, Оленька? Вас предварительно осмотрели, когда сортировали пострадавших, и сказали, что в неотложной медицинской помощи вы не нуждаетесь. Если бы вы не проснулись, мне предстояла бы неприятная моральная дилемма.

Примерно понятно, какая — они в первую очередь занялись ранеными. Да и пускай, мне не так уж и плохо. Проблема только с глазами — держать их открытыми почему-то ужасно тяжело, словно каждое веко весит по пять килограмм.

— Михаил Александрович?

— Да, Оленька?

— Я сейчас полежу немного с закрытыми глазами, но вы, пожалуйста, никого не зовите. Все в порядке.

Тихий смешок светлости, а потом он садится на краешек скамейки, и я, пододвинувшись, опускаю голову ему на колени. Вот так. Теперь глаза можно закрыть. Еще бы народу не было, было бы просто отлично.

Спать, как ни странно, больше не хочется. Просто лежу с закрытыми глазами и чувствую, как светлость берет мою руку, пару минут гладит пальцы. Потом поправляет волосы, касается шрама на виске, оставшегося на память о таможне в Глайвице, и вполголоса замечает, что теперь-то картина сложилась. Вспоминаю, что, когда он видел меня в прошлый раз, со старой раны, еще с покушения в Мюнхене, содрало кожу, и крови там было порядком. В той суматохе у светлости не было возможности внимательно меня рассмотреть, вот он, видимо, и решил, что это контрольный в голову.