К Гитлеру меня не ведут, запихивают в какой-то сомнительный барак.

Следующая неделя похожа на тяжелый сон после фильма про концлагерь: беленые стены приземистого здания, часовые, камера-одиночка, жесткие нары, скверная еда, допросы. Сначала со мной пытаются разговаривать на немецком, но я притворяюсь, что не знаю языка. Потом приводят переводчика, здоровенного упитанного немца. Какое-то время обдумываю, не стоит ли изобразить, что я не знаю русский, но решаю, что это будет перебор.

Диалог не ладится и без этого — я боюсь сболтнуть лишнего и принципиально отвечаю только на два вопроса: имя и фамилия. Назвала бы и звание, но у меня его нет.

Когда фрицы начинают бить меня за такое злодейское молчание, ужасно хочется сказать, куда должна отправиться эта шайка нацистов. Но вместо этого я снова молчу. Так проще. Не надо думать, разбираться, прикидывать, не сболтну ли лишнего.

Просто молчать — и ловить чужие слова на немецком. Что-то про то, что фюрер вскроет меня как консерву.

Что ж, посмотрим! Я жду этой встречи едва ли не больше встречи со светлостью. Специально не использую магию, чтобы не зародить у фрицев даже тени подозрения. Пускай расслабятся и не вспоминают о том, что я маг. Да, про это наверняка написано в досье, но, если не давать повода заострить на этом внимание, может, у меня появится шанс применить дар против Гитлера? Если не смотреть ему в глаза, если не слушать его команды, если проделать все быстрее, чем маг воды, которого явно приведут для контроля, сообразит, что случилось…

Как там говорил священник в разрушенной церкви? «Может, все это было ради этого?». Он, конечно, имел в виду спасение больного гемофилией Алексея Второго, но это прекрасно подходит и к Гитлеру.

Тогда, в Мюнхене, у меня не вышло убить его, а что будет в этот раз?

В этот раз терять уже нечего. И некуда бежать.

Мысль о том, что наши могли расколоть пленных немцев из группы, попавшейся у меня в квартире, и теперь идут по следу, греет тихой надеждой. Но я не позволяю себе думать об этом всерьез. Советские солдаты гибли в плену, не дождавшись помощи, и, кто знает, может, такая судьба ждет и меня?

Не буду отрицать — мне страшно. Но это война, и легкую прогулку по Нацистской Германии никто мне не обещал. И понадобиться умереть — я умру.

Жаль только, что мне никак не увидеть светлость. Не попрощаться, не сказать ему слов любви. Не попросить жить дальше и заботиться о нашем ребенке. Хотя это, наверное, глупо — он ведь и так это сделает, правда?

И все же ночами я царапаю стену, надеясь оставить для светлости хоть пару слов. Возможно, когда-нибудь он сможет их прочитать.

Засыпая, я представляю его лицо, спокойное, без улыбки, заглядываю в прозрачные глаза и шепчу:

— Простите меня, Михаил Александрович. Я не хотела, чтобы вам снова стало так больно.

Простите меня.

Обстановка в нацистском концлагере не слишком способствует душевному равновесию. Но мне с этим, наверно, легче, чем остальным — спасибо Георгию Николаевичу, нашему любителю торговать информацией. Если бы он не сказал, что я нужна фюреру, причем нужна живой, сползти в отчаянье от бесконечных допросов, побоев, холода, голода было бы проще. Однообразие, беспросветность и непонимание того, что будет дальше, только усугубляют ситуацию.

На седьмой день ко всему предыдущему добавляются проблемы со сном. Сначала в камеру вкручивают очень яркую лампочку, потом у охранников появляется омерзительная привычка заходить ко мне каждый час и будить. Становится ясно, что все эти нацистские развлечения — ни что иное, как предварительная психологическая обработка, чтобы отбить желание сопротивляться и облегчить задачу ментальному магу, который будет меня допрашивать. А в том, что это дело откладывается, нет ничего удивительного — у этого самого ментального мага, наверно, и без меня хватает хлопот, он все же управляет Германией!

На девятый день выясняется, что дело не только в занятости фюрера. Ко мне в допросную начинают приводить посторонних людей, и я понимаю, что это опознание.

Первым приводят Иоганна Эльзера — избитого, измученного. Все же поймали! Бедолаге показывают меня, требуют подтвердить мою личность, задают несколько уточняющих вопросов и уводят.

Потом появляются и наши бестолковые товарищи антифашисты, те самые, с которыми я договаривалась насчет убийства Гитлера в самый первый раз. Надо сказать, выглядят они еще и похуже, чем Эльзер.

По внешнему виду и по обрывкам разговоров на немецком — который, по их мнению, я все еще знаю на уровне «читаю со словарем» — я понимаю, что самый побитый, Ханс Остер, содержится тут еще и по обвинению в убийстве адмирала Канариса. Именно он решил использовать меня, чтобы избавиться от «дорогого начальства» под предлогом убийства Гитлера — после того, как понял, что после Мюнхенского сговора фюрер приобретет небывалую популярность, и переворот никто не поддержит. И теперь он тоже попался! Как? Под конец войны все-таки примкнул к новому заговору и поучаствовал в провальной операции «Валькирия».

Кстати, это был самый массовый демарш немецкого генералитета, в нем участвовало почти шестьсот человек. Гитлер, которого должны были подорвать на важном совещании, выжил и даже почти не пострадал, заговорщики растерялись, запаниковали и оказались в лапах верных фюреру солдат. А дальше… то ли они не успели уничтожить документацию, то ли кто-то из задержанных не выдержал пыток и начал сдавать товарищей, но в список попали люди, которых нацисты считали вне подозрений!

Ну что сказать, Остера даже немного жалко. Да, он клянется, что предан Рейху и убил своего начальника, Канариса, не из соображений карьеризма, а исключительно потому, что хотел спасти таким образом Гитлера, но в эти байки никто не верит.

Лучше, что я могу сделать — это притвориться, что мы не знакомы. Поэтому продолжаю сидеть молча и старательно изображать упрямую дурочку, почти не понимающую немецкий. Остера в это время засыпают вопросами… а он, скотина такая, рассказывает, что я была едва ли не идеологом заговора на пару с адмиралом Канарисом! Мне чудом удается удержать лицо и проигнорировать этот демарш!

Когда Остера уводят, на меня снова набрасываются с дурацкими вопросами. Новый, незнакомый переводчик пересказывает мне монолог схваченного антифашиста и требует сотрудничать, чтобы облегчить собственную участь — но я снова молчу и снова получаю, да так, что прихожу в себя уже в камере.

В тот день меня больше не трогают, даже спать не мешают, и наконец-то получается отдохнуть.

А на следующий день за мной приходят из Фюрербункера.

Начинается все стандартно: два нациста в незнакомой форме поднимают меня пинками и выводят из камеры. Один из них, как положено, маг воды, второй обычный вооруженный солдат — стандартный расчет на мага. Дураков в Рейхе нет. Вернее, есть, но не так много, чтобы рассчитывать, что они продолбают такой важный момент.

На середине коридора я вдруг понимаю, что меня ведут не в комнату для допросов, а в душевую. Кусок мыла, тряпка, символизирующая полотенце, стопка чистой одежды — невиданный для нацистов сервис! По отношению к пленным, я имею в виду.

А когда выясняется, что меня засовывают не в общую душевую на сорок человек, а в маленькую закрывающуюся кабинку, я наконец понимаю, что не все так просто. И надпись на русском «не бойтесь», проявляющуюся на запотевшей стене, воспринимаю уже как данность. Свои! На душе становится легче.

Спешно домываюсь, вытираюсь и натягиваю предложенную одежду. Выглядит она как лагерная форма на два размера больше моего, но зато чистая и не рваная.

Сопровождающие выводят меня из барака, сажают в автомобиль, завязывают глаза. Машину трясет в дороге, я слушаю далекие взрывы и шум самолетов со смешанным чувством: с одной стороны, я рада, что за дни моего плена война добралась до Берлина, а, с другой, не хотелось бы под это дело попасть.