Весь вечер я составляю письмо для Степанова. Итоговый вариант выглядит так:

'Михаил Александрович!

Простите, но у меня почти нет нормального опыта писать письма, поэтому на вас я буду тренироваться. Надеюсь, письмо дойдет, и не получится, что я зря извела на него стопку бумаги (но все равно получилось не очень).

Ужасно хочется написать, как я люблю вас и хочу поскорее увидеть. Но на бумаге это почему-то выглядит идиотски. Не понимаю, почему, видимо, нужна тренировка.

Ладно. Попробую еще раз.

Михаил Александрович, я очень люблю вас, скучаю и надеюсь на встречу. Не думаю, что она будет скорой, но увидимся мы обязательно. Главное, побыстрее вышвырните японцев обратно за Халкин-Гол и не дайте себя убить. А я тем временем займусь решением тех семейных проблем, о которых вы написали.

Кстати! Надеюсь, вы забыли ту ужасную идею про лягушачью кожу и не вините себя? Не стоит брать на себя ответственность нацистских ублюдков и ленивых таможенников, надо и им немного оставить.

Обнимаю вас и берегите себя,

Ольга.

PS. На случай, если письмо попадет не в те руки: господа, можете не стараться, тут нет никаких тайных шифров. Вся информация носит строго романтический характер

PPS. Нет худа без добра! Когда бы я еще прочитала Гете в оригинале?'.

Скрябин обещает доставить это письмо в Российскую империю, а потом переслать на Дальний Восток для светлости. Очень надеюсь, что все дойдет, как надо. Если нет — напишу ему еще раз, уже из Петербурга.

На самом деле, мне очень хочется к нему съездить. Ужасно просто. Но, боюсь, после этого придется досрочно придумывать премию Дарвина для вручения ее мне как почетному лауреату. Нет уж, максимум — это добраться до ближайшего нашего города и надеяться, что Степанову дадут увольнительную.

Но сначала — добраться до Румынии, попасть к императрице и уговорить ее вернуться домой. Мне отчего-то кажется, что это будет непросто. Хотя бы потому, что я видела Илеану Румынскую и она не была похожа на полную дуру, не понимающую, что происходит в Европе.

Допустим, она действительно уехала на эмоциях. Неизбежный при беременности скачок гормонов — и то, на что раньше Илеана не обращала внимания, стало нестерпимо раздражать. Но дальше-то что? Почему не вернулась? Не попросила забрать? Гордость? Или что-то большее? Но тогда разведка бы уже доложила царю, и задача стояла бы по-другому. Ну и — посмотрим правде в глаза — император направил бы туда профессионала.

А сейчас все действительно выглядит как «заверни по пути, посмотри, что там с моей женой». Благо напрямик, через Польшу, мне уже не проехать. Ну так не все ли равно? Что ж, я никогда не отмазывалась от поставленных задач. Поедем и разберемся.

В последний день в Мюнхене я отдаю Скрябину письмо для Степанова, получаю билеты и новый комплект документов — уже на свое имя. Фальшивые документы мне выдали, чтобы убраться из Глайвица, и сунули, как я поняла, то, что было, а сейчас необходимость в них отпала. Императрица знает меня как Ольгу, в ее окружении могут быть люди из России, тоже лично знакомые со мной, так что другое имя только все усложнит. Попасться с фальшивыми документами тоже не слишком приятно, так что решаем не рисковать.

— Ольга Николаевна, я очень прошу вас, постарайтесь не допускать задержек, — серьезно говорит Скрябин на прощание. — Его величество считает, что война с Рейхом начнется не раньше следующего года, но в последнее время события развиваются слишком стремительно. Будьте осторожны.

Когда мне в третий раз говорят, что замок Бран около Брашова в Румынии — это замок графа Дракулы, я начинаю что-то подозревать.

Например, то, что рекламу изобрели не в двадцать первом веке и не затем, чтобы она вываливалась на беззащитных пользователей интернета и телевизора каждые три секунды, а гораздо, гораздо раньше!

Взять, например, роман «Дракула» Брэма Стокера. Как он прославил Трансильванию! Впрочем, в этом названии и без вампиров было что-то зловещее.

«Дракулу» я решаю прочитать по пути в Румынию. Не как пособие для туристов, конечно же, а чисто из интереса.

Сначала возникают опасения, что читать этот роман придется на немецком со словарем, или, на худой конец, на английском (и тоже со словарем!), но на пересадке в Берлине мне удается набрести на букинистический магазинчик и нарыть там томик на русском. Самое забавное, что к нему тоже не помешал бы словарь, потому что книга напечатана на русском дореформенном, и зверски усыпана всякими загадочными буквами «ять» и тому подобным.

Но ничего! Книга читается медленно, но так и поезд едет небыстро, с трудом минуя таможни, и получается в самый раз.

Румыния встречает меня неудачей — Илеаны нет в собственном замке. Императрица покинула город за сутки до моего визита и находится сейчас где-то на востоке страны. А, может, и не на востоке — этот момент я не уловила. Посол Российской империи, с которым я выхожу на связь сразу же, сообщает, что это нормально, и я соглашаюсь подождать две недели, и не срываться на поиски в никуда.

Надо сказать, первые дни я просто отлеживаюсь в гостинице. После подвала с соленьями это почти санаторий. Покой, книги, сон, вкусная еда, неторопливые прогулки по городу — все, что нужно, чтобы почувствовать себя лучше. И вишенка на торте — еще одно письмо от Степанова.

Оно приходит в посольство на исходе второй недели. Посол вызывает меня к себе, с улыбкой вручает два конверта. В одном — письмо, а во втором — что-то твердое, металлическое. Цепочка и… крестик?

От мысли, что его сняли с трупа, пробирает холодом. Бросаюсь вскрывать конверты и выдыхаю от облегчения — пишет действительно светлость, и крестик прислал он сам, а не от него — мне как вдове.

Бегло просмотрев письмо, откладываю его в сторону и вытряхиваю на ладонь содержимое второго конверта. Да, там действительно серебряный крестик на цепочке, и легко вспомнить: я нежусь в объятиях Степанова, опустив голову ему на грудь. Поглаживая кожу сквозь рубашку, нащупываю цепочку, вытаскиваю рассмотреть. Помню, светлости это не нравилось, он смотрел недовольно. А сейчас сам снял и прислал — вместе с письмом.

Что он пишет? Читаю еще раз, внимательно:

'Дорогая Оленька!

Я получил ваше письмо, и очень быстро — повезло, что один хороший друг Скрябина собирался лететь на Дальний Восток к Жукову и согласился захватить его для меня. Боюсь, такой оказии больше не представится, и в другой раз придется пользоваться услугами обычной почты — и это будет ужасно долго! Но ничего, главное, чтобы было, кому писать.

Я вижу, что вы еще не привыкли общаться по переписке, но это не страшно — в этом письме вся вы, и теперь я впервые за много дней смогу заснуть с легким сердцем, зная, что вы, мое солнышко и мой ангел, действительно живы и в порядке.

Представляете, Оленька, что я узнал! Одно известное вам лицо, любитель раздавать поручения, сомневался, что вы — это действительно вы, а не самозванка с вашими документами. Еще когда вы болели, он требовал у Скрябина немедленно явиться к вам и подтвердить вашу личность, и сердился, что тот застрял дома.

Простите его: он мало кому доверяет, и господину, которого вы называете «Максим Максимович» — мне передали и это! — возможно, еще и меньше остальных. Скрябину — да, М. М. — не до конца.

Поэтому А. и велел мне написать про Румынию. На самом это была проверка, и — представляете! — он не сказал мне об этом прямо, чтобы не отнимать надежду. Посчитал, что если вы — самозванка, то точно не захотите ехать в Румынию. Особа, застрявшая там, хоть и не слишком-то к вас расположена, но знает вас в лицо, и видела чаше, чем тот же Скрябин. А. решил, что самозванка не станет так рисковать, откажется под предлогом плохого самочувствия или невесть чего, и это будет повод насторожиться.

Могу представить, как вам, Оленька, неприятно про это читать! Но не волнуйтесь, вопрос закрыт, а я уже высказал дорогому нашему А. все, что об этом думаю.