А потом откуда-то из толпы сопровождающих Алексея Второго лиц выныривает Степанов: уставший с дороги, взъерошенный, напряженно осматривающий встречающих.

Я поднимаю руку, и светлость шагает ко мне. И та минута, когда он обходит незнакомых людей, даже не глядя на лица, не видя никого перед собой, кажется бесконечно-долгой.

А когда он наконец-то оказывается рядом, остальной мир исчезает. Аэродром, самолет, трап, далекие правительственные здания — все уходит на второй план.

Остается лишь светлость, его глаза, прозрачные, как горная вода, его руки, обнимающие меня, его губы, скользящие по моему виску.

— Знаете, Оленька, я… — Степанов чуть отстраняется, заглядывает мне в лицо, — я так давно не видел вас с синяками!

Светлость ловит мой недоуменный взгляд, с улыбкой протягивает руку к щеке, очерчивает контур живописного желто-зеленого фингала на пол-лица. Прикосновение кажется легким, почти невесомым. Он очень боится причинить боль.

— А! Михаил Александрович, это не синяк! Вернее, это не от удара, а после личного общения с фюрером. Как-то он неудачно на меня тогда посмотрел.

— Ужасно неудачно, Оленька!

Светлость снова обнимает меня, гладит. Шепчет, что у него от этих моих синяков ностальгические воспоминания на тему Горячего ключа. С улыбкой прижимаюсь к нему, опускаю голову на плечо. Плевать, что вокруг люди — они, наверно, на императора смотрят, а не на нас.

Я расслабляюсь в объятиях любимого человека, отдаюсь ощущению безопасности и тепла, смеюсь, расспрашиваю о чем-то, рассказываю что-то в ответ. Гитлер? Немцы? Продажные секретари? Светлость шепотом просит прощения за то, что лихо так разрешил использовать меня в операции, я отвечаю, что хотела именно этого. Потому что если я не для этого здесь, то для чего?

Что потом? Мой сын, Саша? Славик? Никитушка Боровицкий? Новорожденный наследник императора и Илеана Румынская? Мы говорим обо всем, и спохватываемся, лишь когда понимаем, что остальные где-то совсем далеко и вот-вот разойдутся.

— Пойдемте, Оленька. Его величество хочет, чтобы мы с вами присутствовали на церемонии. Кстати, а вы уже решили, чем займетесь после войны? Будем откровенны: я хорошо вас знаю и сомневаюсь, что вас устроит просто жить и быть матерью моих детей. Вы обязательно захотите большего. Или уже хотите?

Я беру светлость под локоть и улыбаюсь. План? Конечно, как же без этого?

— Ну, сначала я хочу убедиться, что война кончилась. Потому что там, вроде как, остается проблема с японцами. А потом… — говорить об этом почему-то становится неудобно, неловко, — да. У меня есть мечта. Не только для себя, а для всех нас, всей страны.

Я запинаюсь, и светлость поворачивается, чтобы серьезно взглянуть мне в глаза:

— Так что же это, Оленька? Я вас слушаю.

— Знаете, я… никогда об этом не говорила, но, если не брать в расчет всякие мелкие бытовые вещи, воспитание детей и так далее, то я хочу заняться космической программой. Ее свернули лет десять назад, но я считаю, что это дело никогда не поздно возобновить. В послевоенные годы у нас, конечно, не будет на это денег, но…

Я говорю и подсознательно жду, как светлость скажет, что космос плохо сочетается с магией — но вместо этого в прозрачных глазах Степанова мелькает тень облегчения. Словно он до последнего ждал плохого.

Чего? Что я исчезну из этого мира, уйду вслед за Гитлером?

Да как же! У меня же есть светлость, ребенок, Славик, сестренки, Его величество, Илеана, наследник, остатки народовольцев, сомнительная семейка великих князей, перманентно наглеющая иностранная разведка и много, много других важных дел.

— А знаете, Оленька, космическая программа — это амбициозно. Но вы ведь займетесь этим не сами? — мягко улыбается светлость, поймав мой взгляд. — Я уже видел, как вы это делаете. Дважды.

— Конечно! Я что, похожа на инженера? Я собираюсь найти человека, который все сделает. Его зовут Сергей Павлович Королев.

— Что ж, Оленька, на этот раз хотя бы никто не скажет, что вы собираете гарем из Михаилов!

Светлость смеется, и я сама уже не могу удержаться от улыбки. Бросаю взгляд в сторону делегации, и, убедившись, что император остановился с кем-то там пообщаться, тянусь к Степанову. Обнимаю его, привлекаю к себе, прижимаюсь губами к губам. Целую не закрывая глаза, не отказывая себе в удовольствии понаблюдать, как в прозрачных глазах Степанова загораются теплые искорки счастья — за секунду до того, как он опускает веки и отвечает на поцелуй.

Космическая программа? Так почему бы и нет? Я знаю, что будет непросто, и нас со Степановым ждет много работы.

И еще больше — счастливых дней впереди.